Выпив еще по два бокала, они собрались уходить. Кейт поцеловала Джека на прощание – снова в губы – и все вчетвером направились к двери, когда Джек почувствовал, что кто-то схватил его за локоть. Он обернулся и увидел официанта.
– Вот что, – сказал тот Джеку. – Я слышал, о чем вы там говорили.
Джек покраснел. Он не думал, что их разговор об оргиях и мужской анатомии дойдет до чужих ушей.
– И вам стоит знать, – продолжал официант, – что это были очень проблематичные высказывания.
– Послушайте, я думаю, что с этим вам надо обратиться к той паре…
– Нет уж, это были вы, – возразил он. – Я слышал, что вы говорили об этом районе. Кто-то должен вмешаться.
– О чем вы?
– Вы сказали, что он
– Ну да. И что?
– Я уверен, что он не был заброшен, – ответил официант. – Я уверен, что это был пуэрториканский район.
И с этими словами он самодовольно улыбнулся Джеку, что означало одновременно «Ты мудак» и «Хорошего дня».
– Да что не так-то? – сказал Джек Элизабет по дороге домой, после того как поделился с ней этой историей. – Ни одного из этих магазинов здесь не было, все здания стояли пустые. Я не знаю, как еще это можно назвать, кроме как
Элизабет шагала впереди – гораздо быстрее, чем когда они шли в бар, и гораздо менее осторожно, чем обычно ходила на каблуках.
– В смысле, я же не высказывал оценочного суждения, – сказал Джек. – Я всего лишь констатировал нейтральный объективный факт: район был заброшен.
Элизабет выскочила на проезжую часть и перебежала улицу, чтобы не ждать на светофоре. Джек последовал за ней.
– В смысле, просто
Элизабет обходила других людей на тротуаре так же, как делала это в аэропортах, когда надо было успеть на пересадку: быстро, целеустремленно и уверенно.
– До того, как здесь поселились пуэрториканцы, это был польский район, – сказал Джек, лавируя между прохожими и стараясь не отставать. – А еще раньше он был немецким.
Он ждал, что она вступится за него, что она защитит его и успокоит – «Нет, милый, в твоих словах не было никакого расистского подтекста», – и то, что она так и не попыталась его защитить, а ушла далеко вперед, заставляло его думать, что, возможно, расистский подтекст и в самом деле был, что официант прав, и это, конечно же, очень его беспокоило. Он чувствовал себя мучительно, непозволительно белым при мысли о том, что, возможно, в 1992 году этот район действительно не был заброшенным – возможно, он был очень даже жилым и густонаселенным, только Джек этого не видел или не мог увидеть. Он приехал в Чикаго в период, когда центральные кварталы пустели, а пригороды разрастались, и поэтому тогда он мог считать себя прогрессивным человеком, хорошим человеком, в отличие от тех узколобых белых людей, которые бежали за пределы города, отрезая себя от разнообразного небелого населения. Но, конечно, за этим последовали десятилетия джентрификации, и вектор мышления изменился: возможно, на самом деле именно Джек, Бенджамин и все остальные жители «Цеха» без приглашения ворвались на чужую вечеринку, потребовали к себе всеобщего внимания, а потом заявили: «Вам так повезло, что у вас есть мы!»
Опять же – то, что не было сомнительным в девяностые, стало сомнительным сейчас. Он чувствовал себя точно так же, как и когда только пришел в колледж: ему здесь не место, и он не может понять почему.
– Я не знаю, что я сделал не так, – сказал Джек. – У меня не было денег, и мне предложили не платить за аренду, и я согласился. Это было неправильно? Это делает меня чудовищем?
Элизабет не ответила. Если бы она зашагала еще быстрее, то уже перешла бы на бег.
– Ты не можешь притормозить? – не выдержал Джек, хватая ее за руку. – Что происходит?
Она остановилась, посмотрела на него и, казалось, несколько секунд подбирала слова. Выражение нетерпения на ее лице было таким же, как у Тоби, когда он был маленьким и не переставая спрашивал: «Почему?»
– Помнишь, в баре, – сказала она наконец, – ты заказывал напиток.
– Да.
– И не мог выбрать.
– Да.
– И тебе было неловко, потому что ты не знал, что заказать?
– Угу.
– Всем было плевать, – сказала она. – Всем было просто насрать, что ты будешь пить.
– И что?
– Ты думаешь, что все смотрят и осуждают тебя, но, поверь, это не так.
С этими словами она развернулась и зашагала дальше. Оставшуюся часть пути Джек шел за ней молча, а дома она нырнула в свой шкаф, появилась оттуда в спортивных штанах и футболке и сказала, что ей нужно закончить кое-какую работу и чтобы он ее не ждал, и тогда Джек понял, что где-то облажался. Вечер начался с красивого белья, но закончился тем, что они опять порознь и Элизабет в спортивных штанах ушла в кабинет.