Велнесс полностью

– Люди не привыкли к настолько бедным деталями пейзажам. В те времена пейзаж считался достойным запечатления, только если он был украшен разнообразными мелкими элементами. Вот такими, – сказала Эвелин и быстро изобразила зеленью настолько темного оттенка, что та казалась почти черной, несколько можжевельников напротив дома, высоких тощих деревьев с ветками-перышками, небольшую рощицу, бросающую на траву эффектную тень. Джек посмотрел на окружающий их реальный мир – на многие мили вокруг не было ни одного похожего дерева.

– Ты должен понимать, – сказала Эвелин, – что на картинах, которые этим людям доводилось видеть, всегда были изображены горы, леса или реки. А когда они увидели первые пейзажи Великих равнин, они спросили: «А где же горы? Где леса? Где реки?»

Эвелин набрала на кисть несколько похожих оттенков синего и положила их на холст полосой, в которой Джек узнал реку – стремительную реку, пересекавшую пространство и терявшуюся в дали. Потом Эвелин отделала ее берега камнями, маленькими деревцами, папоротниками.

– Люди не могли по достоинству оценить прерию, – сказала она. – Леса были знакомы им куда лучше. Прерия – это просто трава на многие мили. Она казалась им слишком странной. Люди хотели видеть вот такие картины, – она кивнула на холст, – похожие на те, к которым они привыкли, даже если эти картины не были правдивыми.

Потом Эвелин нарисовала на горизонте горную гряду – покрытые снегом вершины, окрашенные в настолько нежный бирюзовый цвет, что создавалось впечатление, будто они где-то очень далеко и едва различимы сквозь утреннюю дымку.

– В конце концов художники либо переставали рисовать прерии вообще, либо чем-нибудь их украшали, чтобы картины не казались коллекционерам такими странными.

Густой черной краской Эвелин добавила в верхние углы холста свисающие ветви и листья, как будто она сидела прямо под огромным дубом, выглядывая из-под его густой кроны.

– Вот, примерно так. – Она опустила кисть в бутылку с водой и выпрямилась. – Что скажешь?

Джек некоторое время разглядывал ее картину, и хотя он знал, что такого пейзажа на самом деле не существует, ему казалось, что если бы он увидел его в книге или журнале, ему бы очень захотелось побывать в этом месте.

Потом он посмотрел на свою собственную картину – плоскую, безжизненную, невыразительную, скучную.

– У тебя лучше, – сказал он.

– Но твоя более настоящая, – сказала она. – Моя соответствует тому, что от нее ожидают. Твоя соответствует тому, что ты видишь. И поэтому твоя работа куда достойнее.

– Правда?

– Конечно. У меня получилась пропаганда, а у тебя правда. Если ты хочешь стать художником, ты должен это понимать. Не бойся правды, Джек, даже если она делает тебя немного странным.

Это стало их ритуалом – каждый день в течение недели она будила его пораньше и брала с собой на северное пастбище, где они снова и снова рисовали один и тот же пейзаж. Один и тот же дом, один и тот же вид. Менялось только небо: иногда оно было ясным, иногда его заполняли огромные и пузатые кучевые облака, донья которых на рассвете вспыхивали красным, а иногда оно было пасмурным, и темно-серая ночь сменялась безликим светло-серым утром. Но перемены в погоде Эвелин не смущали; они представляли собой новую задачу и новую возможность. Она объяснила ему, что затянутое облаками небо – это не однородный серый цвет, а скорее многослойное пространство пастельных тонов, которые складываются в подвижную, мерцающую серость. Она показала ему, что голубое небо не просто голубое, что зеленая трава не просто зеленая, что все содержит в себе признаки своей противоположности: тонкий слой оранжевого оттеняет цвет неба, а вкрапления фиолетового придают объема траве. Она показала ему, как держать кисть, как смешивать краски на палитре, как видеть в пейзаже не отдельные объекты, а взаимодействующие формы, как расположение дома в центре холста, а не на краю, меняет динамику картины, ее визуальный вес.

Эти практические занятия перемежались теоретическими, более концептуальными, обычно посвященными трудности рисования прерий и безрассудству первых художников-пейзажистов, которые пытались это делать.

– Прерии приводили их в ужас, – сказала Эвелин. – В пасмурные дни первые поселенцы даже не понимали, где какая сторона света, потому что, куда ни глянь, все выглядело одинаково. В солнечные дни они могли заметить на горизонте озеро, скакать весь день, но так до него и не добраться. На равнинах расстояния воспринимаются иначе. Все искажается. Здесь нельзя понять, насколько близко находится тот или иной объект.

Джек клал краску на холст и ничего не говорил. Он не хотел прерывать Эвелин, когда она была так увлечена, – он хотел, чтобы ее внимание окутывало его в течение всего дня.

– Это пространство слишком большое и однообразное, – сказала она. – Трудно разбить его на планы, передать объем и глубину. Проблема прерии в ее бесконечности и монотонности. Что, если подумать, верно и для большинства браков.

– Что?

– Бесконечность и монотонность. В этом весь брак.