Велнесс полностью

– Прости! – почти сразу же пробормотал он, поник и опустил глаза в пол с видом мольбы о снисхождении.

Ошеломленная мать молча смотрела на него.

– Ну, я даже не знаю, – наконец сказала она.

– Я не хотел.

– Этого-то я и боялась.

– Прости, пожалуйста.

– Больше никакой Эвелин, слышишь меня? С тебя хватит.

Мать возвышалась над ним, уперев руки в бока. Это было совсем не похоже на Джека – вести себя с ней так грубо, и она, вероятно, восприняла его бунт как результат влияния Эвелин.

– Эти постеры, – сказала она, – я хочу, чтобы ты их снял. Все до единого.

– Но…

– Сними их сейчас же.

И вот Джек медленно поднял голову, демонстрируя свое недовольство более явно, чем осмеливался прежде. Он подошел к «Американской готике» – Эвелин прикрепила ее к стене кнопками, и он попытался вытащить одну из нижних, но понял, что не может подцепить ее ногтем, не повредив постер. Тогда он начал расшатывать кнопку, надеясь осторожно высвободить ее, и наконец мать воскликнула: «О боже», шагнула к нему, схватила постер за верхний край и резким яростным движением сорвала его. Потом начала срывать другие постеры, раздирая их на части, и так продолжалось до тех пор, пока все они не превратились в клочья у ее ног.

Некоторое время спустя вернулась Эвелин и обнаружила Джека на полу: он сидел, скрестив ноги, над остатками «Американской готики» и тихо плакал. От нее пахло гарью, платье спереди было испачкано пеплом. Она увидела его слезы, увидела кучу рваной бумаги, увидела, что все постеры в комнате исчезли, и, должно быть, обо всем догадалась. Она села по-турецки рядом с ним и положила ладонь ему на спину.

– Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, – сказала она. – Знаю, сейчас это кажется невозможным, но все пройдет. Понимаешь? Ты справишься, и все будет хорошо.

Он кивнул, но ничего не ответил. Закрыл лицо руками, чтобы не было видно слез и чтобы они не капали на пол. Он всегда чувствовал себя виноватым, когда плакал, виноватым в том, что его плач требует внимания, а ему было неловко требовать чего бы то ни было или привлекать к себе внимание.

– Давай я тебе кое-что покажу, – сказала Эвелин. Она достала из рюкзака пачку полароидных снимков и начала их перебирать. – Вот. Я только что сняла. Посмотри.

На фотографии было обугленное и дымящееся пастбище, сплошь голая земля и пепел, но в середине стоял цветущий кустик, нетронутый огнем. Джек узнал краснокоренник, или, как любила называть его Эвелин, дикий снежок: высотой около трех футов, с густыми белыми шапками – единственное живое существо посреди копоти.

– Разве это не удивительно? – сказала она. – Огонь выжег все, но пощадил этот цветок. Обошел его стороной. Все остальное погибло, но одно-единственное растение выжило. Это же невероятно!

– Ага, – сказал Джек, вытирая нос.

– Вообще это даже не просто невероятно. Это чудо!

– Ну да.

– Нет уж, ты должен произнести это с куда большим чувством.

– Что?

– Чудо – это нечто священное, Джек. Ты должен быть за него благодарен. Ты должен говорить о нем как положено, с благоговейным трепетом. Твои слова должны звучать торжественно. Давай. Это чудо!

– Это чудо.

– Это чудо! – произнесла она, воздевая руки к небу.

– Это чудо!

– Это чудо!

– Это чудо! – воскликнул он, вскакивая на ноги.

– Другое дело.

Он улыбнулся. Слезы перестали подступать к глазам. Так влияла на него Эвелин – ее жизнерадостность была заразительной.

– А сейчас, – сказала она, – этот цветок – ты.

– Я?

– Да. Я знаю, тебе кажется, что огонь окружает со всех сторон. И я знаю это чувство безнадежности. Но поверь, все отнюдь не так безнадежно. Ты выберешься. Это пройдет. Ты выживешь.

Он кивнул.

– Хорошо.

– Обязательно. Я это знаю. Они увидят – мама, папа, все остальные – они увидят, какое ты чудо.

– Спасибо.

– А из-за постеров не переживай, – сказала она. – Это просто бумага. – Она взяла горсть клочков «Американской готики» и подбросила их в воздух. – Плевать на нее.

Он засмеялся, когда обрывки, кружась, упали на пол.

– А теперь давай приведем себя в порядок, спустимся вниз и постараемся поладить с мамой.

В тот вечер Рут Бейкер была в самом жутком настроении из возможных – то есть молчала. Все четверо сидели за столом и ели покупную говядину в остром соусе, которую Рут разогрела. Никто не произносил ни слова. И это было, пожалуй, хуже, чем когда Рут всячески демонстрировала свое недовольство вслух, потому что это означало, что внутри она кипит. Это означало, что готовится наказание. В последние тихие минуты перед тем, как оно последует, трудно было вести нормальную, непринужденную беседу. И вот они сидели и ели – Джек поражался тому, насколько громким оказался этот процесс, все эти звяканья ложек о тарелки, чавканье и мерзкое влажное сглатывание, поражался как самим звукам, так и тому, что при обычных обстоятельствах никто их не замечал, – как вдруг Рут наконец произнесла:

– Лоуренс завтра уезжает.

Все подняли головы. Лоуренс перестал жевать, посмотрел на нее, сглотнул, вытер губы салфеткой и сказал с неуместной официальностью:

– Да. Собираюсь поехать со своей командой проводить палы на юге.