Велнесс полностью

Он знал, что должен пойти к ней. Он знал, что правильным поступком было бы войти в комнату, сесть в изножье ее кровати, ждать, не произнося ни слова, пока она сама не захочет что-нибудь сказать, и демонстрировать ей свою молчаливую преданность, поддержку и готовность поступиться собой, а потом, когда она в конце концов заговорит, предоставить ей удобный объект, на который она сможет выплеснуть свое презрение: самого себя. Потому что, хотя отец был человеком куда более сильным, чем Джек, терпеть презрение матери Джеку давалось проще. И в этом единственном отношении Джек был намного сильнее отца, потому что мог оставаться в эпицентре негодования Рут и смиренно выжидать.

Но сейчас Джек не хотел этого делать. Он не хотел идти в ее комнату. Он хотел посмотреть на пожар. Это был глупый мальчишеский порыв, желание увидеть, как все горит. Он помчался наверх, чтобы можно быть встать на колени у окна и наблюдать за огнем.

В тот день ветер дул с юга, и поэтому команда начала с северного края пастбища. Со своего наблюдательного пункта на втором этаже Джек видел, как зажигаются фитили горелок, видел, как первые капли огня падают на траву, видел, как первые языки пламени взмывают в воздух, но не видел дыма.

Обычно первый дым во время пала белого цвета – это полупрозрачный легкий туман, который поднимается в воздух, если условия благоприятные, ветер не слишком сильный, а земля достаточно влажная. Белый дым по большей части даже не дым – в основном это вода, пар, выходящий из земли, чтобы дать ей возможность наконец заняться. Потом разгорается первое пламя, но оно практически не дает дыма. Настоящий дым появляется позже, когда трава начинает тлеть, когда огонь медленно катится по пастбищу, бесстрастно, но неуклонно пожирая его. При таких пожарах образуются широкие серо-коричневые клубы, и на равнинах они видны за много миль.

Но сегодня был не такой день. Сегодня команда полила землю огнем, он растекся по траве, и всем пришлось отскочить назад, когда пламя взвилось огромными языками, от которых совсем не было дыма, – настолько сильно и жарко вспыхнула трава. Виной этому был напочвенный горючий материал, хрустящая сухая подстилка, полыхнувшая, как после взрыва бомбы, ярко, неистово, высоко и быстро. Даже слишком быстро: как только огонь разгорелся, ветер отбросил его обратно к команде, и те отступили, чтобы не обжечься. А потом огонь стал растекаться по пастбищу как попало, непредсказуемыми путями, так что некоторые полосы быстро тухли, а другие, подгоняемые кратковременными порывами ветра, двигались в странных направлениях под прямым углом к нему, как будто пытаясь атаковать его с фланга, и так возникали небольшие очаги фронтального огня, которые устремлялись по траве назад, прямо на команду, и той снова приходилось отступать.

В тот день команда работала медленно, урывками. Пожар, который обычно выглядел так эффектно – единая волна огня, тихо ползущая по земле, – сегодня превратился в лоскутное одеяло: пламя бушевало в одном направлении, гасло в другом, команда то приближалась, то отступала. Лоуренс наблюдал за всей этой неразберихой с противопожарной полосы, скрестив руки на груди, суровый и бесстрастный, как всегда. Эвелин стояла рядом с ним. Она перестала фотографировать.

Прошел, наверное, час, прежде чем Джек услышал в доме какое-то движение, звук открывающейся двери, потом шаги на лестнице, и вот появилась мать. Она оглядела комнату, вещи Эвелин – его сестра успела присвоить себе все пространство, которое теперь было заполнено ее одеждой, красками, холстами и другими рисовальными принадлежностями. Потом посмотрела на стены, на постеры, на де Кунинга и Ротко, на «Американскую готику». Возможно, она видела эти постеры впервые, поскольку не поднималась в эту комнату с тех пор, как здесь временно поселилась Эвелин.

– Я тебе запрещаю уходить с ней из дома, – сказала мать. Она смотрела не на Джека, а на окно за его спиной. – Больше никаких утренних прогулок. И никакого рисования. Точка.

Он вскочил на ноги.

– Но почему?

– Она на тебя плохо влияет.

– Неправда! – воскликнул он куда громче и с куда большей пылкостью, чем намеревался. Мать сердито прищурилась, скрестила руки на груди, и он попытался успокоиться, убавить звук. – Она учит меня разным вещам.

– Плохим вещам.

– Но мне это нравится. Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь. Ты ничего не знаешь, Джек. Ты не видишь, как она тобой манипулирует.

– Не манипулирует.

– Как она настраивает тебя против меня.

– Мы говорим об искусстве.

– Ах, об искусстве. Ну да, ну да. – Она усмехнулась. – А я о чем. Господи, да она же тебе голову заморочила. Она всем голову морочит.

– Это неправда, – сказал Джек.

– И много дало ей это ее искусство? А? Мотается из одного города в другой. Ни работы, ни семьи. Смотри, а то станешь таким же, как она. Никем. Пустым местом.

– Она не пустое место! Она… она… – он подыскивал подходящее слово, – храбрая! – выпалил он наконец. – Чего не скажешь о тебе!

Казалось, из комнаты разом высосали весь воздух.