Велнесс полностью

Именно этот сценарий, доведенный до совершенства, Элизабет и использовала на Джеке в тот вечер, когда они познакомились. За годы их отношений, а потом и брака, она так ему об этом и не рассказала. Она думала, что избавляет его от неприятных переживаний; Джек был такой романтической натурой, так дорожил чистотой и волшебством их предыстории, что она не хотела отравлять ему память об этом, сообщая, что на самом деле он стал объектом изощренных психологических манипуляций. Она не хотела, чтобы он знал, что лихорадочная взбудораженность, которую он испытывал в ту ночь, была, по крайней мере отчасти, протестирована в лаборатории и оценена экспертами. Сначала ее беспокоило, что она так раскрутила его на эмоции, но потом выяснилось, что он наблюдал за ней издалека, через окно, точно так же, как она наблюдала за ним, что он был по уши влюблен в нее еще до того, как они познакомились, и это как будто снимало с нее вину. А потом, по прошествии многих месяцев и лет, все это перестало иметь значение. Они были парой так долго, что какой бы обманный маневр она ни использовала в самом начале их отношений, по-настоящему счастливое время, которое они провели вместе, перевешивало эту ложь.

Правда же?

Этот вопрос не давал ей покоя в тот день, когда она встретилась с доктором Сэнборном. Он сидел на своей любимой скамейке и смотрел на свою любимую чикагскую достопримечательность – скульптуру, в народе известную как «Фасоль». На самом деле она называлась «Облачные врата», и ее автор упорно настаивал на том, чтобы люди называли ее «Облачные врата», и всякий раз, когда городские СМИ упоминали о ней в официальном контексте, она была «Облачными вратами», но все остальные называли ее «Фасолью». Потому что именно так она и выглядела, эта скульптура: она достигала шестидесяти футов в длину и тридцати в высоту, была покрыта отражающими стальными пластинами, а по форме – с этим нельзя было не согласиться – напоминала боб. Это было гигантское трехмерное зеркало, в точности повторяющее очертания удлиненной лимской фасоли.

Она располагалась на площади в центре города, и с одной стороны в ней отражались здания на Мичиган-авеню, чьи плоские фасады в ее бесшовном боку становились изогнутыми. Больше всего Сэнборн любил эту скульптуру за то, что она давала возможность наблюдать за прохожими, разглядывающими в ней свои странные отражения, свои головы, которые казались растянутыми или сплющенными, свои тела, которые, стоило сделать шаг в сторону, тоже растягивались или сплющивались. Тут они принимали форму тыквы, там – форму груши. Сотни людей стояли вокруг «Фасоли» или под ней, махали сами себе, фотографировались, отходили то в одну, то в другую сторону и изучали деформации своих отражений, что их очень забавляло, а это, в свою очередь, очень забавляло Сэнборна. Он сидел на одной из ближайших скамеек и с улыбкой наблюдал за ними.

Это Элизабет попросила о встрече. Она не поддерживала тесного контакта с Сэнборном с тех пор, как он вышел на пенсию, но знала его достаточно, чтобы понимать, что такой образ жизни не для него. Он был не из тех, кто любит отдыхать и бездельничать, и поэтому разнообразные хобби, новые знакомства и экзотические путешествия, которые теперь стали ему доступны, его не радовали; им недоставало того, что давала ему работа, ощущения великой интеллектуальной миссии, возникающего при попытке ответить на один из главных жизненных вопросов: «Как определить, что истинно?» По сравнению с этим вопросом Акапулько не представляет никакого интереса, написал он Элизабет несколько лет назад в электронном письме, отправленном из Акапулько.

Сэнборн был одет, как обычно, по-походному: рубашка с множеством карманов, местами в пятнах пота, зеленая панама с широкими полями, защищающая его красное лицо от солнца, брюки карго, застегнутые на липучки на щиколотках, чтобы отвороты не попадали в цепь велосипеда, который по-прежнему оставался для него главным средством передвижения по городу. Велосипед, прислоненный к спинке скамейки, был тяжело нагружен продуктами – на руле упаковка с шестью банками колы, подседельная сумка набита до отказа, из большой двойной корзины сзади торчат ручки множества полиэтиленовых пакетов, шуршащие на ветру.

Сэнборн с удовольствием наблюдал за происходящим вокруг «Фасоли», пока не увидел, как из толпы выходит Элизабет, и тогда он встал, поцеловал ее в щеку и сказал:

– Моя дорогая, какой приятный сюрприз. Садитесь, садитесь, прошу.

Она устроилась на скамейке рядом с ним, и они стали вместе смотреть на компанию детей, которые от души хохотали при виде того, как «Фасоль» удлиняет, сплющивает и гротескно искажает их лица. Большинство родителей, впрочем, стояли, уткнувшись в телефоны.

– Почему одним людям нравятся кривые зеркала, а другим нет? – спросил Сэнборн.

– Не знаю, – отозвалась Элизабет, – но не сомневаюсь, что у вас есть теория на этот счет.

– Рабочая версия. Бессовестным образом непроверенная. Тыканье пальцем в небо. Наверное, с моей стороны безответственно даже озвучивать ее.