– Вот как вы могли поверить, что русские способны тупо шмалять себе в мозги? – не выдерживает Денисов, вновь оборачиваясь назад. – Такое можно объяснить только тем, что американцы приучены Голливудом к русофобии.
– Причем тут мы? – возражает спецагент. – Это же ваше любимое развлечение!
– Так знайте: в Первую мировую и Гражданскую войну офицеры – в основном образованные дворяне, играя в «русскую рулетку», после прокрутки барабана незаметно отключали трещотку, – растолковывает Денисов. – Патрон менял центр тяжести барабана и всегда опускался ниже ствола. По законам физики наиболее безопасный вариант – оставлять в барабане три расположенных подряд патрона. Офицеры пользовались этим фокусом для демонстрации своего бесстрашия перед наивными собутыльниками. А еще это был эффектный способ показать впечатлительной барышне, что претендент на ее любовь готов ради своей избранницы на любые поступки.
Внимательно слушающий индеец, соглашается:
– Теперь понятно, почему в фильме «Охотник на оленей» русский американец так долго обыгрывал в вашу рулетку вьетнамцев.
Командир экипажа сообщает, что самолет поднялся на крейсерскую высоту, и разрешает расстегнуть ремни.
В кресле первого ряда сидит скромно одетая Кианг и задумчиво смотрит в иллюминатор. В ее блестящих черных глазах отражается голубое небо, на пальце ее правой руки сверкает бриллиант, а на коленях лежит планшет, на экране которого изображение женщины с младенцем.
Солнечные лучи, проникающие через железную решетку под потолком, подсвечивают мрачные стены тюремной камеры. Ограниченное пространство и медленно текущее время угнетают нескольких угрюмых арестантов. Молчаливо сидящие на нарах Денисов и Сафаров с тоской разглядывают крестообразные тени неторопливо, но неуклонно крадущиеся по камере.
Печальный Денисов подставляет руки под скупые лучи и говорит нараспев, вспоминая слова:
– …И лучики тепла доверчиво глядят в мое окно.
Опять защемит грудь, и в душу влезет грусть,
По памяти пойдет со мной.
Пойдет, разворошит и вместе согрешит
С той девушкой, которую любил.
– Так ты еще и поэт? – грустно спрашивает лингвист.
– Не я, а Михаил Круг. Застрелили в сорок лет. Того, кто это сделал, так и не нашли… Как и убийц Талькова.
– Хорошие поэты в России долго не живут, – философски замечает лингвист.
– Помнишь, ты скинул мне романс «Очи черные» с поучительным сюжетом? Я нашел, кто автор пророческих для меня стихов. Евгений Гребёнка умер в Санкт-Петербурге в тридцать шесть.
Снова наступает гнетущая тишина, которую через долгое время прерывает Денисов:
– Блин. Спокойно жил, любил жену, борщ и гараж. Завод послал… в командировку, в гостиницу «Фортуна»…
– И Фортуна повернулась голым задом.
– Вот ты мне устроил, братан: первый раз в жизни предстану перед судом.
– Лучше Фортуна задком, чем Фемида передком.
– Ты не напомнишь, Гедонист, как это нас сюда занесло?
– Только не надо делать из меня паровоза! – начинает раздражаться Руслан. – Я просто предложил…
– А мы с Булатом просто подключились к твоему сценарию. А я ведь знал, что лучше с умным потерять…
– Ты чо мне мозг выносишь?!
– А ты уверен, что его туда занесли? – язвит Антон. – То, что ты с нами сделал имеет юридическое определение: злоупотребление доверием.
Сафаров принимает угрожающий вид, ставит распальцовку, качает кистью и меняет тон:
– Ты мне тут свою шнягу не разводи! И ваще, ты чо на мня едешь? Ты чо, в натуре, нюх потерял? Хочешь на понт взять, бесогон! Ты чо разблатовался? Да ты хоть знаешь свою масть? Ты инженер – значит, фраер!
– Быстро адаптируешься, босота, – улыбается Денисов. – Стремишься занять место смотрящего?
– Держись меня, фраерок, а то поплывешь один на льдине!
– Было бы куда плыть, корешок.
Сафаров быстро унимается:
– Инспектор не развел нас по разным камерам, посоветовал адвоката, значит, не намерен упрятать надолго.
– По совокупности содеянного на несколько годков все равно закроют.
– Что мы сделали не так? – чешет голову Руслан.
– Вся наша затея с самого начала была какой-то мутной. Последствия засады плохо просчитывались. Теперь я понимаю, что подписался на твою авантюру чисто на эмоциях – психанул на бывшую и ошибся.
– Знал бы, что ты психованный, я бы вообще не начинал. Когда-то кто-то из юристов сказал: «Ошибка хуже, чем преступление».
– Когда на холме я еще колебался, начинать или нет, ты подзадорил меня словами, которые приписывают Чингисхану…
– Ну да, помню: «Боишься – не делай, делаешь – не бойся».
– Так вот, я нашел конец этой фразы: «…а сделал – не сожалей».
– Между прочим, фильм «Монгол» начинается с того, что Чингисхан сидит в китайской тюрьме. Наверное, тогда ему и пришли в голову эти мысли.
– И, следуя им, он за двадцать лет завоевал Китай, а потом и остальную Азию. – Денисов ложится на нары. – Я буду сожалеть о нашем турне в том случае, если получу такой срок, при котором моя декабристка меня не дождется.
