— Олег, надо признать: мы совершили ошибку. Ты и я. У нас полное несовпадение во всем. У меня нет ни малейшей обиды на тебя. Никакой. В начале наших отношений ты вел себя безупречно. Я поверила, что могу стать счастливой, но потом мне стало ясно: мы не пара. Тебе лучше отвести в загс компьютер, а мне — банкомат. Ха-ха! И, прости, конечно, но найти общий язык с Ирэн — непосильная задача. Если тебе удастся познакомиться с девушкой, которая ей понравится — это будет чудо. Но я точно не она. Не ищи меня. Развода тебе не даю, но ты скоро станешь свободным. Странное заявление? Подожди до февраля, все объяснится. Можешь мне доверять. Олег! Я благодарна тебе за несколько месяцев счастья, за комфорт, которым была окружена, за деньги. Ты очень щедрый человек. Я это ценю. Но мне необходимо общение, присутствие мужа в моей жизни. Пусть не каждый вечер, но хоть раз в неделю хочется провести пару часов с супругом. Без Ирэн в качестве войск наблюдения. Я понимала, что ты зависим от матери, но все равно ждала нашего с тобой уединения. Это не упреки, а попытка объясниться. Олег! Я встретила своего человека. Знаю его давно, но сейчас что-то щелкнуло и у него, и у меня, стало понятно: мы созданы друг для друга. Мы будем вместе. В борьбе за свою любовь я пойду на все! Письмо это отправляю по двум причинам. Я хотела от всей души поблагодарить тебя. И еще: не волнуйся. Ты скоро станешь свободным. Убедительно прошу тебя не говорить матери о моем послании. Она начнет интересоваться, где я. Скажи: «Марго бросила меня, умелась куда-то, взяла свои вещи, драгоценности, мои деньги из сейфа прихватила». Я не трогала твою наличность, правда, подарки забрала. Но Ирэн считает, что я способна на воровство. Надо оправдать ее ожидания. Дождись февраля. Тебе позвонят. Все сообщат. Прощай. Мы более никогда не увидимся, но я сохраню о тебе приятные воспоминания.
— Интересно, — протянул я, — когда она это вам отправила? И откуда?
— Не узнавал, но сейчас выясню, — улыбнулся Олег. — Пойдем ко мне в кабинет.
Прошло не так уж много времени, я получил ответ и удивился.
— Странно.
— Что вас удивило? — не понял Котин. — Звуковое письмо ушло из аэропорта Дели семнадцатого числа в восемь вечера по московскому времени. В Индии было на два часа тридцать минут больше. Что смутило? Она куда-то улетала бизнес-классом. Воспользовалась компьютером, который установлен в зоне для бизнес-пассажиров.
— Все бы ничего, но шестнадцатого числа Марго разбилась в горах, — пояснил я.
— М-м-м, — протянул сосед, — однако забавно. Покойники, как правило, молчаливы. Есть одна идейка. Но потребуется немного времени, чтобы…
И тут затрезвонил мой телефон.
— Вынужден ответить, — сказал я и вышел в коридор, говоря на ходу:
— Да, Николетта!
— Вава!
— Слушаю тебя!
— Вава!
— Я здесь!
— Мне нечего сказать.
Ну и хорошо, значит, разговор может прямо сейчас завершиться, но что-то подсказывает мне: так легко я не отделаюсь.
— Мне нечего сказать, — закричала маменька, — а ты слушай! Явился на мое суаре! Вырядился идиотом.
— Вождем африканского племени, — возразил я.
— Дураком, — летела далее маменька, — вытряс из юбки блох! Они всех покусали! Люди до сих пор чешутся! Мне пришлось объяснять всем, что у них аллергия! Алло! Почему ты молчишь? Алло!
— Потому что ты говоришь, — объяснил я, — перебивать неприлично. Надеюсь, твои знакомые поверили в золотуху.
— Да! Да! Да! — заорала Николетта. — Но я знаю правду, поэтому ты обязан искупить вину. Извиниться за мой испорченный вечер!
— М-м-м, — пробормотал я, — не заметил, что гости страдали, все ели, веселились. Да, кое-кто почесывался, но совсем чуть-чуть. Хуже всего пришлось мне и Олегу!
— Так тебе и надо! — отрезала маменька. — Жду!
— Что? — не понял я. — Или кого?
— Твоего искреннего раскаяния! Немедленно! Прямо сейчас! Посыпь пеплом голову!
— У меня нет камина, — вздохнул я, — поэтому прошу прощения исключительно вербально: крайне неприятно, что меня искусали блохи и испортили тебе настроение!
— У меня настроение всегда прекрасное, — объявила маменька, — а твои извинения — чушь! И почему они вертикальные?
— Вербальные, — повторил я.
— Зима на дворе, — заголосила маменька. — Какая верба? До дня Ивана Купалы еще тьма времени, когда мы, истинно православные, верующие люди, ветками в церкви машем. Вава, очнись!
Я подавил вздох. Не имеет смысла говорить «истинно верующей» Николетте, что «ветками машут» в Вербное воскресенье, в день, когда Иисус Христос за неделю до своего распятия въехал на осле в Иерусалим. Я агностик, не стою на службах, но Евангелие интереса ради прочитал.
— Сегодня! В восемь вечера! Ты у меня, — говорила тем временем Николетта, — хорошо одет! Без блох. Мы с Ирэн нашли тебе невесту. Все! Конец беседе! Не вздумай прогулять знакомство с прелестной девушкой. Ей тридцать пять. Не была замужем. Девственница!
Трубка замолчала. Я сунул ее в карман и пошел к Олегу.
— Взгляни, Ваня, — сказал сосед, — это наше свадебное фото. В белом платье — Марго.
— Красивая женщина, — любезно произнес я.
