– События, о которых вы говорите, я не помню. Совсем. Может быть, я вообще ничего не видела? Не знаю. Во всех случаях я была еще маленькая. Этот отрезок жизни, до пяти лет, полностью стерся из моей памяти. Правда, мне в детстве часто снились кошмары, я кричала по ночам и бабушка водила меня к психологу. Который сказал, что провал в памяти – это защитная реакция моего подсознания… или как-то так.
Он было открыл рот, но я тут же его перебила:
– Только, пожалуйста, не надо мне ничего рассказывать. Иначе кошмары вернутся.
Андрей Борисович смотрел на меня очень внимательно. Удивительное дело: когда он слушал сосредоточенно, лицо его становилось будто бы интеллигентнее, как если бы его гримасы, простецкие ухватки, грубость – все это служило костюмчиком, в котором он появлялся на людях. Можно даже подумать, на самом деле этот человек лучше, чем хотел казаться… Но сомневаюсь. Что бы ни вынудило его в прошлом приспособить для выходов костюмчик хамоватого простака, он уже давно сросся с ним кожей. Это быстро происходит, я собственными глазами видела, как один мой одноклассник, всеми способами старавшийся из года в год скрывать свою природную чувствительность и ранимость, нежность души, к концу школы превратился в законченного хама.
– Как звали того психолога, помнишь?
Я помотала головой.
– Когда ты к нему ходила?
– Мне было пять с чем-то лет… Мы тогда как раз в Москву переехали из деревни… Хотя, погодите, зато я помню, где он меня принимал. Это детская больница на Мичуринском проспекте. Я знала про Мичурина, у нас в саду в деревне росла антоновка мичуринская, бабушка мне тогда еще рассказывала про этого селекционера… Вот я и запомнила. Я думала, что в больнице сам Мичурин работает, и все хотела, чтобы бабушка меня к нему отвела: спасибо ему сказать за яблочки… Существует ли эта больница до сих пор?
– Выясню.
– А зачем вам?
У него зазвонил мобильный. Тут, должно быть, вай-фай работает, иначе в подвале сигнал бы не прошел.
Он схватил телефон так, будто ждал этого звонка. Бросив в трубку отрывистое «Да, хорошо, продолжай», он посмотрел на меня.
– Как ты догадываешься… или не догадываешься, один черт… Я все проверю, что ты мне тут наговорила. Можешь идти в душ. Я приду вечером.
И он направился к выходу.
– Подождите! Андрей Борисович! – Я побежала за ним. – Отпустите меня домой! Ведь мои волнуются! А у бабушки сердце!
– Когда проверю, тогда решу, отпускать тебя или нет, – холодно бросил он, едва обернувшись в мою сторону. – Не раньше.
– Но я же никуда из дома не убегу… Куда мне бежать? Вы меня еще раз похитите, если что… – лепетала я.
Его лицо стерлось из проема мягко закрывшейся дверью. Только взгляд, брошенный напоследок, остался со мной. Странный взгляд. В нем был какой-то смысл. Будто он вопрошал. Спрашивал или просил? Или пытался что-то понять?
Потянулся день, без солнца, без воздуха, без шума – серый бесконечный день, в который ничего не происходило. Я приняла душ наконец – что порадовало, но хода времени не ускорило. Снова поела, еще поспала… Некоторое время репетировала, распевала голос… Ходила по подвалу взад-вперед, чтобы размяться, даже немного попрыгала и сделала несколько упражнений…
Все равно время тянулось нестерпимо медленно. Ничего не происходило, нечем было занять себя. Все книжки до единой оказались бутафорией, я проверила. Телефон мой не работал без симки, ничего в нем ни почитать, ни посмотреть. От нечего делать я решила предаться размышлениям. Например, попытаться понять, что за странный характер у Андрея Борисовича.
Когда я была маленькая, бабушка часто играла со мной так: раскачивала на коленях и приговаривала: «
Так вот, характер Андрея Борисовича соответствовал стадии «по кочкам, по кочкам». Почему – непонятно. Неуравновешенный от природы? Или в нем борются две личности? В психологии я ноль, даже не знаю, нормально ли, когда уравновешенный с виду человек вдруг начинает страшно злиться и даже, похоже, хочет тебя ударить. Может, он просто псих?
И, главное, что будет дальше?
Вчерашний поздний звонок Алексея Кисанова задал направление поиска, и Серега с самого утра рьяно принялся за работу. Он всегда работал споро, его кипучий сыщицкий энтузиазм не остывал с годами, но сейчас, после двойного убийства, толпа разного рода начальников дышала в его полковничий затылок, повышая градус кипения этого самого энтузиазма до градуса плавления стали. Посему Громов и сам засучил рукава, и парней своих подстегнул.
