Голова царя была занята совсем другими мыслями. Когда он дал выход своему гневу, казнил Ряполовского и отправил в монастырь Патрикеевых, он уже знал точно – быть войне. Только оружием можно было снять позор боярской казни, только поле решало поединок с Литвой. Нужен был последний штрих, знак свыше. Если бы знака не было, его следовало придумать.
Послание из Литвы подьячего Шестакова без всякой натяжки можно было считать этим знаком. Подьячий состояла в свите Елены, тайную грамоту послал с оказией в Вязьму, тамошнему наместнику князю Оболенскому. Наместник тут же переслал письмо царю.
«Здесь у нас, – писал подьячий, – произошла смута большая между латинянами и нашим христианством: в нашего владыку Смоленского дьявол вселился, да и в Сапегу еще, встали на православную веру. Князь великий неволил государыню нашу Елену в латинскую веру перейти, но она помнит науку государя отца своего…» И дальше все на этой же ноте, де, ополчилось католичество на православие. Особенно озадачила и разозлила Ивана приписка: «Больше не смею писать, если б можно было с кем на словах пересказать».
Иван тут же послал в Литву Ивана Мамонова с приказом к дочери, чтоб пострадала до крови и до смерти, а веры греческой не оставляла. Был и еще приказ Мамонову узнать, мир сейчас у Стефана Молдавского с Литвой аль нет?
Мамонов ничего не успел разузнать. Ответ на последний вопрос привез литовский посол Глебович. Он явился пред царем гордый, расфранченный, самоуверенный и от имени Александра сообщил, что у Литвы с Молдавией мир и что Стефан просит у русского царя помощи против турок.
– Пойми, великий государь, – говорил Глебович проникновенно. – Панство Стефана – Молдавия есть ворота христианского мира. Если турки им овладеют, но и нами всеми овладеют.
– Мной не овладеют, – отрубил царь. – А если Стефану помощь нужна, то пусть сам у меня попросит.
Посол снизил тон и пошел канючить, опять завел старую песню о пограничных землях, опять просил закрепить бумагой права Литвы на Киев. Чушь какая! Никогда он не подпишет подобной бумаги. Киев искони русский город. При чем здесь Литва?
Оставшись один, только Курицын возился у стола, сортируя казенные бумаги, царь грубо и с раздражением обругал Глебовича. Федор Васильевич удивленно наморщил лоб.
– Что вы, государь? Посол еле на ногах держался. Откуда взяться спесивости? Глебович и отоспаться не успел с дальней дороги, выглядел, как побитый пес.
Иван окинул Курицына строгим взглядом, но не произнес ни слова. Ах, лучше бы дьяку смотреть на мир его, Ивановыми глазами, лучше бы не умничать, играя в справедливость. Курицын мысленно обругал себя: «Зачем, дурень старый, лезешь на рожон? И какое тебе дело до Станислава Глебовича? Нашел кого защищать!»
Впрочем, все эти мелочи никакой роли не играли. Курицын давно понял, что недолго осталось ему стоять рядом с кормчим государства русского. Опала была неминуема, вопрос был только в сроках. И Патрикеев, и Ряполовский принадлежали к тому клану, где Курицын был своим человеком. Опальных бояр не занимали вопросы веры, они чужды были науки, но в каждом начинании они поддерживали царя и имели одинаковые суждения относительно крепости и величия государства русского. Если эти двое не поняли царя Ивана, значит, дороги разошлись очень далеко. А где сам Курицын? Где-то на соседней с казненными тропке…
Спустя шесть недель после казни Ряполовского царь торжественно объявил Василия великим князем Пскова и Новгорода. Видимо, в дальней поездке старший сын смог зарекомендовать себя самым лучшим способом. В традиции Руси издревле существовал неписаный закон – княжеским титулом Новгородским награждался наследник. А здесь Дмитрия спокойно отодвинули в сторону. Елена Волошанка пыталась поговорить с царем, но не была допущена к персоне. Даже неудовольствие ей не разрешено было выказать. Официально Дмитрий продолжал считаться наследником, но двор, чуткий к любому дворцовому сквозняку, тут же сгруппировался вокруг Софьи.
Курицын вдруг обнаружил, что у него появилось свободное время. Работа над «Судебником» кончилась, остались только кой-какие зачистки и словесные украшения. По посольским делам он был невостребован. К идее провести церковную реформу царь совершенно охладел. Церковная реформа – это, конечно, сильно сказано, Иван не хотел ничего «реформировать», ему просто было необходимо получить для государственных нужд монастырские земли, хотя бы часть их. Но время было упущено. Сейчас царь не хотел разногласий с духовенством. Более того, если в Литве и впрямь идет наступление на греческую веру, кто же будет ему лучшим защитником, чем отцы церкви.
