А для Курицына отцы церкви представляли еще более ощутимую угрозу, чем от государя. С каким удовольствием и любопытством слушал Иван богословские споры в Новгороде. Давно это было, почти тридцать лет назад. Иван был тогда молод, и справедливость была неотъемлемой частью его натуры. Сейчас все вытеснил здравый смысл и честолюбивые помыслы. Сейчас царь Иван Васильевич себе не принадлежит. Может, он своей волей не принесет в жертву церковным распрям своего дьяка, но если что – не защитит, это точно.
Еще одна забота томила душу Федора Васильевича – Паоло. В Москву он вернулся только осенью – худой, молчаливый, закрытый. Теперь он по-прежнему считался толмачом при дьяке и жил в его доме. Царица не вспоминала о своем музыканте. После суровой кары, которую обрушил на Патрикеевых и Ряполовского государь, Курицын сам решил напомнить Софье о Паоло, но напомнить не от своего имени, а через подставных лиц. Вернуть Паоло в музыканты к царице – это все равно, что спрятать юношу в карман к Богу. Там его, как бы ни сложились обстоятельства, никто не тронет.
И удалось. Наработал Курицын за жизнь верных людей. Он человека к человеку передавалась просьба Федора Васильевича, и достигла наконец духовника царицы отца Станислава. Путь прошения был столь длинен и извилист, что имя просителя совершенно потерялось.
При упоминании имени Паоло царица удивилась:
– Так он жив? И, говорите, в Москве обретается?
Это было чистое лукавство. Можно, конечно, предположить, что Софья забыла о самом существовании мальчишки-флорентийца. Какое дело царице до ничтожного отрока? Но Софья жила подробно, каждая мелочь ее интересовала, и уж тем более поведение бывшего музыканта и посыльного. У царицы везде были глаза и уши. и обладатели их доносили обо всем. что слышали и видели, упреждая конкретные вопросы.
Паоло был милостиво возвращен ко двору. Съезжая с дому, он не задал Курицыну ни одного вопроса.
Меж тем дела литовские приносили Ивану новые заботы. Оленушка очередной раз отписала родителям, что великий князь Александр «держит ее в чести и жаловании, и в той любви, какая прилична мужу к своей подруге», заверила отца, что останется верна греческой вере. Но Иван крепко вбил себе в голову, что должен защитить дочь. Все обострялось до крайности. Оказывается, в Вильно уже три года ведется интрига, о которой ни только ничего не знали в Москве, но и в окружении великой княгини Елены.
После смерти митрополита Григория, который по рождению был грек и насаждал в Литве латинскую веру, православные жители Литвы отвергли униатство, вернулись к вере отцов и стали снова принимать митрополичью кафедру не от папы, а от патриархов Константинопольских. Григорий умер тридцать лет назад, после него митрополитами Киевскими были Мисаил, Симеон, Иона Глезна и, наконец, Макарий по прозвищу Черт. Макарий был спорщик, но стоял за веру истинную. В 1497 году он принял мученический венец – был убит татарами, а митрополичий престол занял смоленский епископ Иосиф Болгарович.
Как позднее передал из Вильно все тот же Федор Шестаков, Иосиф Болгарович занял свой пост обманом, де, ходят слухи, что умышленно послали в Киев в опасное время Макария, зная, что идут туда перекопские татары. Болгарович был восстановитель унии, родственник его и помощник Сапега (русский, но окатоличившийся) занимал при Александре должность канцлера.
В Риме охотно поддержали кандидатуру Иосифа Болгаровича и послали ценные советы: как вести себя с русскими вероотступниками. Советы касались таинства Евхаристии, которые в Литве якобы совершают незаконно и непотребно, а именно на квасном хлебе и ягодных винах, а также в необходимости повернуть умы касательно очистительного огня, чистилища и молитв за усопших. Следовало проследить, а не отвращает ли священство паству свою от обрядов католической церкви?
Папа прислал Александру письмо и на словах через Сапегу передал, чтобы великий князь предоставил Иосифу Болгаровичу власть раздавать индульгенции и грекам, и латинянам, присутствующим на богослужениях. «Когда мы удостоверимся, – писал папа, – что священство ваше хранит определения Флорентийского собора и ни в совершенстве таинств, ни в глазах веры не расходятся с римской церковью, тогда пусть знают – мы с любовью примем их в лоно римской церкви».
А народ не хочет ни индульгенций, ни католических обрядов, ни подчинения папе, потому Виленский епископ Альберт Табор, фанатик латинский, и монахи-бернардинцы разъезжают по городам и весям, склоняя людей соединиться с католичеством. «Да будет стадо едино и един пастырь!» – вот их лозунг.
Было отчего Ивану схватиться за голову. Тут еще новость первостатейная. Оказывается, князь Семен Можайский претерпел в Литве за веру, а разговоры про узилище, в которое он якобы был посажен, просто сплетни недоброжелателей. И Шемячич хочет отложиться как угнетенный поборник православия.
