Ехать на Автозаводскую на такси было глупо. Такси сейчас заказывают по телефону, да и дорого это. Надо ловить «левака». Но с «леваком» надо разговаривать, а у Кима на это не было сил. Выйдя на улицу и глотнув воздуха, он с облегчением почувствовал, что ноги отравлены куда меньше, чем мозг и желудок. Ноги двигались вполне прилично и благополучно доставили его к метро.
Когда Любочка везла Кима кодироваться, она успела сообщить по дороге массу полезных сведений.
– Врач очень симпатичный. Излечимость у его пациентов девяносто девять процентов. Ты только не бойся, – повторяла она через фразу.
– А чего мне бояться?
– Ну, хотя бы того, что попадешь в один процент неизлечимых.
– Этого я не боюсь. Я на это надеюсь. Он меня не вылечит, но вы с матерью отстанете от меня на веки вечные.
– Все балагуришь, а у самого поджилки трясутся. Тебе сделают укол. Ну, разумеется, еще психотерапия. Он тебе все сам расскажет. Алкоголизм, грубо говоря, сродни сахарному диабету. Понимаешь?
Любочка трещала, как сорока, боялась, что он в последний момент из машины выскочит на полном ходу. Честное слово, просто водопад слов, но главное Ким запомнил: «Диабетикам не хватает инсулина, и человек становится инвалидом по сахару. А у пьяниц организм не вырабатывает какие-то важные ферменты, которые участвуют в разложении алкоголя». Это бодрило. Но если черпануть со дна, то и унижало. Алкоголики – отбросы общества, а диабетики – страдальцы. По нравственным оценкам страдальцы идут по высшей категории.
– А если эти ферменты вводить искусственно, как инсулин? – заинтересовался Ким.
– Нет, нельзя. Там все гораздо сложнее. Макарыч рассказывал, что там не один фермент, а целая батарея. Понимаешь, инсулин один, а в нашем случае, кажется, еще гормоны участвуют. Диабет лечить гораздо легче. Психологически. И диабет, и алкоголизм – болезни пожизненные. Но у диабетиков хватает ума не есть сладкого. Он никогда себе не скажет: я двадцать лет не ем сладкого, значит, теперь я могу съесть торт целиком. А алкоголик всегда дурак. Он так рассуждает – я пять лет не пил и прекрасно себя чувствую. Следовательно, я могу себе позволить. И опять обвал…
– А на черта мы тащимся в поликлинику? За сто баксов врач мог бы и у себя дома укол сделать.
– Макарыч говорит, что поликлиника – это тоже психотерапия. Полезно, чтобы ты посмотрел на этих… больных.
– Братьев по отсутствующему разуму, – подытожил Ким. – Ладно. Ты только не волнуйся. А укол – что это? Вводятся сами ферменты?
– Господи, ты ничего не понял. Укол должен привить тебе отвращение к алкоголю, а психотерапия – страх.
Не привьет, подумал тогда Ким с тоской, и был, оказывается, не прав.
Если в задачу врача входило напугать Кима видом наркологической больницы, то он своего добился. Вот ужас-то! Даже в армии лучше. Дизайн поликлиники, как снаружи, так и изнутри, можно было описать двумя словами – беда и убогость. Коричневый, рваный, кое-как подлатанный линолиум, открытые двери палат, койки, заправленные серым бельем, запах чего-то… то ли рыбы, то ли лекарства. Но самое сильное впечатление произвели пациенты. Они сидели на кроватях одинаковые, как муляжи, вылепленные по одной заготовке. У всех большие, приросшие к коленям руки, непомерно длинные стопы в разношенных тапках, отчужденный взгляд и бледные словно в формалине вымоченные лица.
Сам же Иван Макарович – румяный, крепенький, стриженный ежиком и элегантный даже в белом халате – доверия у Кима не вызвал. Что он зубы скалит? Если ты каждый день ходишь по этому коридору, то должны же отразиться формалиновые лица в твоих ясных глазах? Отразиться и застрять там. Ты не можешь быть просто зеркалом, ты обязан сопереживать. Ладно. Плевать ему в конце концов на доктора. Он не для себя кодироваться пришел. Он для них пришел – для Любочки и матери. Вот пусть они этого Макарыча и любят.
Все, однако, получилось не так уж противно. Разговаривал доктор с ним вполне приемлемо. Любку выгнал, а с ним поговорил по душам. И не глуп, и не зол, и не стращал всякими ужасами. Сказал только: «Ты избавлен от алкогольной зависимости на год. Такая доза, – показал на шприц. – Если выпьешь, будет очень плохо. Можешь даже помереть». Ким тогда вполслуха слушал, вполсилы верил. И ведь напророчил! Пациент не умер, но в такой страх влип, что вообще не понимает, как дальше жить.
Ким вышел из метро, сел в сквере на лавочке. Курить не хотелось, но торопиться в юдоль страданий не хотелось тем более. Только чтоб время потянуть, он достал сигарету. Вкус какой-то горький, словно не табак курит, а прелый мох. И район этот мерзкий, сродни наркологической поликлинике, страшненький – одни заводы. ЗИЛ, Шарикоподшипник и еще какой-то с пугающим названием – то ли ГПЗ, то ли КПЗ. Макарыч говорил, что его больные все работают в этом «бермудском треугольнике». С одного завода выгнали – на другой пошел, так и бродят по кругу.
