– Бестолков, но памятлив, – продолжал насмешничать Мефодий. – Это девица не для нашего брата. Ты опомниться не успеешь, как ее обвенчают. И не с тобой. А если тебе так нужны взгляды, чтоб под ними замирать, так их полна Москва. Купеческие дочки тоже в теремах живут, но лица не прячут, щеки у них яркие, смех озорной. И дорожка у меня не в один сад протоптана. А летом там яблоки, вишенье всякое.
Паоло с негодованием отверг предложение приятеля. Мефодий обеими ногами стоял на земле, а Паоло жаждал отношений высоких, рыцарских. Ему нужна была дама для воздыхания, для трепетной молитвы, дама, недоступная, как мечта. Он готов был всю жизнь мостить к ней дорогу. Когда пишешь канцону, не думаешь о деньгах, которые можешь за нее получить, а думаешь о горнем и о качестве слога. Для пилигрима, а таковым он считал себя в душе, смысл жизни не в конечном пункте, а в самой дороге.
Но чтобы поддержать костер в душе, надо хоть изредка, хоть издали видеть предмет. А на долю Паоло выпало только ловить обрывки разговоров с именем Стромилова или задавать с невинным видом вопросы, не надеясь получить на них ответ. У него хватало ума не спрашивать напрямую о Ксении, но о самом дьяке, который сейчас ведает дворцовым приказом, можно и поспрошать. Неоценимые сведения получил он не в окружении Софьи, там у всех был рот на замке, а в ватаге молодого князя, когда шлялись они по узким кремлевским улочкам или охотились, или ходили в поле для молодеческих кулачных боев.
Паоло узнал, что Стромилов – человек дельный, хитрый и благочестивый, что в прошлом году умерла у него жена, которая долго хворала, а как минет год, дьяк непременно подыщет мачеху красавице дочери. Ксения – единственное его дитя, а поскольку он жаждет продолжения рода, то для рождения сына подыщет жену здоровую, богатую и знатную.
– Что удивляешься? Дьяку Стромилову все по плечу. И не смотри, что виски снегом запорошило, он еще первостатейный петух. Государь Стромилова весьма уважает и десять лет назад поручил вести ему бумаги и отчетность при самом Антоне Фрязине, потом он и с Марко Руфом работал. Стромилов строил Тайницкую башню, что стоит теперь на месте старых Чизовских ворот.
Рассказчик, а им был княжич Шевья-Стравин, посмотрел на Паоло многозначительно.
– А это большая честь?
– Это большая тайна. Недаром башня прозывается Тайницкой. Из нее можно выйти на кремлевские стены. Но не в этом дело. Из всех башен можно выйти на стены, иные еще имеют выход в слухи и застенки. А Тайницкая башня – особая, – княжич перешел на шепот, – в ней есть колодец и тайный ход.
– Я слышал про этот ход. В случае нападения татар или другого врага через этот ход можно делать вылазки в посад. Опять же за водой…
– Я не про другой ход говорю. Про тот, что под Москвой-рекой идет. Представляешь, переходишь Москву-реку насухо и попадаешь в слободы… или в сады царские. Говорят, что этот ход тянется на несколько верст.
– Не может быть!
– Я в это тоже не верю, – с готовностью согласился княжич Стравин. – А в то, что есть подземный ход через Неглиную на Остожье, – верю. Неглинка куда как уже, чем Москва-река. И еще говорят люди, что под Кремлем есть много старых подземных рукотворных ходов. Может, при Калите продолбили, а может, при великом князе Дмитрии Донском. Кремль-то из белого камня строили. А где белый камень? Да вот тут, под нами, – он потопал ногами. – Чтоб далеко не ездить, тут же штольни и вырабатывали. Это мне еще дед покойный говорил.
Паоло мало интересовали подземные ходы, по ним к дому Стромилова не проберешься. Он осторожно перевел разговор на дьяка, а с него как бы ненароком на Ксению.
– Девка справная, только, говорят, зело пресная. Благочестивая, как просфора! Очень любит ездить в Алексеевский монастырь наведываться в Зачатьевский храм. Иные говорят, что она к постригу себя готовит.
– Да не может быть! – опять воскликнул Паоло. Он давно поставил себе за правило удивляться больше меры, этим он ловко подталкивал собеседника к продолжению разговора.
– Очень даже может. Она жаждет жизни постной и высокомудрой, понеже обучена не токмо читать, но и писать.
Последние сведения пришлись Паоло по нраву. Грамотность была большой редкостью среди русских дев. А здесь он, можно сказать, воспрял духом. Теперь канцона имела не просто безымянного адресата, но конкретного читателя. Знать бы только, как передать стихи.
