А он, Ким Паулинов, – здесь лишний. Он совсем из другого «треугольника». Он гордился своим районом, и когда у него спрашивали, где он живет, он не говорил, мол, на Остоженке, в пяти минутах от метро Кропоткинской. Он отвечал: «Я живу у Зачатьевского монастыря», – и радовался удивлению собеседника:
– Это, наверное, далеко? Что это за Зачатьевский монастырь такой?
Да это совсем рядом с Кремлем. Я живу между Петром, МИДом и храмом Христа Спасителя. Ах, не понимаете? С одной стороны я всегда вижу купол храма, а с другой, – Церетелиевского Петра. Пожарная улица – это спуск к Москве-реке. Идешь вниз, и кажется, что огромный Петр шагает по крышам, и похож он не на императора, а на трубочиста с лестницей. Люди его не любят, а по мне, так пусть стоит. Не подсуетились бы вовремя Лужков с Церетели, и не было бы никакого памятника трубочисту. Да согласен я, что Петру нельзя ставить памятник в Москве. От кого памятник-то? От благодарных стрельцов? Ха-ха-ха… Да знаю я, что это переделанный Колумб, голову только поменяли. И стоять он должен был на Гудзоне, но американцы его забраковали, не сошлись в цене. А мы сошлись…
А Зачатьевский монастырь располагается как раз напротив Петра. Что сейчас осталось? Ворота остались, надвратная церковь, ограда частично осталась и кой-какие строения. В них сейчас завелись монашки. А рядом с монастырем огромный словно из сахара-рафинада домище, построенный на деньги Вишневской. Приходите посмотреть. Между Остоженкой и Москвой-рекой угнездился живописнейший район! Советская власть на него, конечно, тоже посягнула, но полностью разрушить не успела – как-то не собралась.
Сейчас Киму казалось, что если бы он кодировался где-нибудь у себя на Остоженке, то все бы выглядело иначе – разум нее, да и толку было бы больше. Совсем, конечно, не пить он не может. Непьющий в компании – куда более нелепая болезнь, чем алкоголик. Но остановиться вовремя – вот это кайф, это дело.
К Ивану Макаровичу Ким попал не сразу. Заглянул в кабинет, а там дама в соплях. Макарыч махнул рукой, мол, подожди за дверью. А чего ждать? Сам говорил – под капельницу надо, а дама может и в коридоре поплакать. А может, эскулап нарочно его задержал – посиди, юноша, на лавочке, посмотри окрест и подумай, что тебя ждет, если не будешь слушать моих советов. Приготовим тебе место в палате и будешь в свободное от лечения время бутылки собирать. Макарыч охотно рассказывал про своих пациентов, только спрашивай. Он называл их «бывшие люди», но надо сознаться, что относился врач к этим бывшим вполне по-человечески. При этом не жалел, не выражал сочувствия, слушая пьяный бред, а тащил их за мохнатые уши на поверхность бытия.
Дама вывалилась наконец из кабинета, так и ушла, прижимая кружевной платочек к глазам. Кто ж ее так достал? Наверное, сын. От мужа уйти можно, а от пьяницы-сына никуда не деться. «Нет, – подумал Ким, – даму ему не жалко, она не понимает…» – с этой мыслью он и вошел в кабинет.
Под капельницу Макарыч его не положил, а укол сделал. Сказал строго:
– Повторишь опыт, будет скоропомощная ситуация. Будем тогда клещами тебя с того света вытаскивать. А теперь рассказывай.
И Ким рассказал. Три раза повторил, путаясь в подробностях, а Макарыч все не перебивал его, не подводил черту конечной фразой, мол, понял, ничего страшного, такое бывает. А потом задал и вовсе бессмысленный вопрос:
– А как в дом попала эта рукопись?
– Я откуда знаю? Надо у матери спросить.
– Вот и спроси.
– Матери нет, она в отъезде. Раньше, чем через два месяца, не вернется. Если вообще вернется.
Макарыч ничего уточнять не стал. Зачем уводить разговор в сторону? Он вдруг начал сам рассказывать длинную, тягучую историю про мужика, который чудовищно, неправдоподобно пил. Вначале был как все люди, работал в торговле, а потом что-то не то подписал, хорошо, что в тюрьму не сел. Начал лечиться, кое-как подлатал себя, устроился на завод.
– Шарикоподшипник?
– Неважно. Не перебивай. Стал хорошим слесарем, на станках высококлассных работал. И вдруг опять все под горку. Он попадает в ЛТП. Жена к этому времени уже полностью обалдела, сказала – все, уматывай. Хождение по мукам продолжалось пятнадцать лет. Он и сам понимал, что непригоден для семейного счастья. Выписался из квартиры, уехал в Тулу, чтоб поступить на завод с общежитием.
И так далее, так далее, понеслась хромая в щавель. У Кима скулы сводило от скуки, но ничего не поделаешь. Рассказ явно имел педагогическое значение.
– По дороге в Тулу напился. Проснулся – ни денег, ни паспорта. Стал бомжевать. Три года жил по чердакам, потом сам ко мне пришел. Послушал я его – личности нет, одни руины. И вдруг здесь, у нас, он ни с того ни с сего начал восстанавливаться. Я понимаю, лекарства и все такое, но ведь всю жизнь лечили. Видно, что-то с ним произошло. Сейчас он не пьет, не курит, стал старостой в палате. И талант в нем проснулся. У него сейчас в тумбочке печати от двух малых предприятий.
– А где он живет-то?
– Как где? У нас. Уже третий год.
– Сколько же вы можете по закону держать ваших больных?
