– По закону – сорок пять дней, а по-человечески – пока на ноги не встанет. Мы им срок продлеваем, как бюллетень. Сегодня закрыли, через три дня опять открыли. Этот человек сейчас великолепно одет, зарабатывает деньги на квартиру, женщина у него есть. Но жить к ней не идет. Говорит, я сам должен ее в свой дом привести. Очень хорошее влияние оказывает на всех наших больных. Они видят, что можно излечиться, можно!
Закончил Макарыч свой рассказ словами:
– Ты понял, о чем я?
– Нет.
– Этот пациент, не буду называть его фамилию, говорит, что от пьянства его спасла постоянная работа. Ты не захочешь пить, если будешь очень занят. Почему-то судьба послала тебе странную галлюцинацию и при ней странную рукопись. Если рукопись не бред и вполне реальная, то начинай ее читать. Может, она тебя и просветлит.
– Какие-то драные листки, маслом подсолнечным политые.
– Но зачем-то твоя мать сохранила их. Узнай, кто это написал, зачем и почему они лежат в твоем доме. И каждую неделю мне звони. Понял. А теперь иди…
Паоло нужен был гороскоп буквально позарез. И не потому, что его интересовал год собственной смерти. Он не уповал на помощь звезд в достижении верхней перекладины служебной лестницы, не надеялся с подсказкой математических таблиц избежать болезней. Все гораздо проще. Ему было восемнадцать лет, и он был влюблен.
Ксению Стромилову, дочь думного дьяка, он увидел в церкви Иоанна Предтечи, куда пришел в свите царицы на торжественный молебен в честь Николы-зимнего. В те поры знатным девицам не то чтобы возбранялось посещать храмы, но не принято было стоять со всеми молебен, не в обычае. Князь да бояре прятали будущих невест от мира, и отроковицы молились в домовых церквях. Но гречанка Софья не имела природной стыдливости, не привили ее и воспитанием, потому она ввела новые обычаи при дворе, и дьяку Стромилову, своей правой руке, крепко наказала привести дочь на важный молебен. Мол, посмотреть ее хочу. Пусть приобщится дева к жизни двора, пусть поосмотрится, а лицо можно и «воздухом» прикрыть – тончайшей, прозрачной ширинкой.
В первые же молебные пятнадцать минут Паоло узнал – и кто такая, и как зовут. Ксения стояла подле отца в боковом приделе. Народу в храме было много, а возле этой пары – голое пространство словно полянка в лесу. Дьяк Стромилов, известный модник, был разодет празднично: на шубе пуговицы величиной с яйцо, сапоги турецкого сафьяна, в ухе серьга с ормуздским жемчугом, а дочка рядом неяркая, аккуратненькая, как свечка. Но это только на первый взгляд – неприметная, а вторым взглядом, когда все объемлешь, увидишь, что дева вся утонченная, шелком шитая.
Паоло слушал молебен вполуха, рука сама крестилась, но ноги перемещались поближе к левому приделу. Известное дело, когда молятся, мало обращают внимания на стоящих рядом. И первое время Паоло продирался сквозь скоп людской безнаказанно, но потом наступил кому-то на ногу, и этот кто-то пребольно огрел его кулаком меж лопаток. Юноша вмиг успокоился и замер, вытянув шею, со стороны – чистый гусь.
С нового места Ксения была лучше видна. Под прозрачным покрывалом угадывался нежный изгиб шеи и головка такой формы, словно над ней трудился самый талантливый флорентийский скульптор. Рука с узкой ладонью была открыта взору. Ему очень нравилось смотреть, как рука ее взлетала вверх и, не желая соизмерять и экономить движение, поднималась выше лба, а потом важно и значительно персты прикладывались ко лбу и плечам, опушенным собольим воротником.
Заглянуть в лицо Ксении ему удалось только на выходе. После службы люди торопились покинуть храм и каждый работал локтями, как мог. Потом в дверях произошла заминка. Надобно было пропустить царицу, дочерей ее и свиту. Паоло решил поотстать, ожидая дьяка Стромилова, но толпа несла его как бурный поток. Юноша вцепился в резной косяк двери, на него закричали, потом оттолкнули и прижали к стене так, что дыхание сперло. Паоло выждал момент и ответил обидчику нарочито громко, а затем вскрикнул словно раненый. Ксения мгновенно оглянулась, отвела покрывало с лица, и Паоло встретился с устремленными на него прекрасными, влажными, лучистыми, доверчивыми и сочувствующими глазами.
Это и решило дело. Паоло готов был совесть заложить, руку отдать на отрубление, что она запомнила лицо его и крик. Ах ты, Господи… ясноликая красавица, красная краса, русая коса, тридцати братьев сестра, сорока бабушек внучка, трех матерей дочка – ясочка, Артемида прекрасная!
А дальше что? Куда итальянцу безродному думать о дочери дьяка, приближенного к царице? Но думал… Паоло был готов к любви, нужен был только предмет. Мысли и любовные томления его так и распирали, необходимо было выпеснуть на кого-то весь поток эмоций. Он выплеснул на Мефодия, ожидая понимания и совета. Ему казалось, что страстные слова его будоражат вселенную, обжигают, как брызги жира на горячей сковороде, и одновременно размягчают сердце. Но инок расхохотался и дал совершенно неожиданный совет:
– Забудь.
– Как же я могу забыть? Горлица нежная… Я сейчас опять все так живо представил… ее взгляд… под ним замираешь!
