Смягчался Семен Львович только в музеях, здесь они всегда находили общий язык, но если они отходили от культурной программы и начинали обсуждать ее работу, друзей и «как у нас, то есть в России, все будет», то есть получат ли люди достаток, заработает ли промышленность, очухается ли наука, Семен Львович вежливо, но неукоснительно давал ей понять, что она ничего не понимает в жизни. И не энтузиазм, и не любопытство, и не желание улучшить двигают прогресс. Людьми руководит корысть и особые отношения, в которых главное связи, а попросту говоря блат. «Юленька, так это не делается!» – этой фразой он буквально загонял ее в угол. И не надо выплескивать эмоции, и не надо говорить лишнего, потому что правильные поступки делаются «по умолчанию», а языком балаболят только непрофессионалы и праздные дураки. Но за границей, где главная работа Юлии Сергеевны состояла в выборе блюд в кафе, все прочее – маршрут, гостиницы, покупки – он выбирал сам, здесь-то как раз находилось место сакраментальной фразе – «так это не делается»? А он находил, и попрекал, и обижался. Но самое ужасное, что она стала вдруг откровенничать про ее отношения с Кимом. Ну и получила сполна. В чем-то, пожалуй, Семен был прав, она избаловала сына, привыкла подставлять плечо по первому его требованию, но если ты призываешь «не говорить лишнего», так смолчи! Мне ведь от тебя не советы нужны, а просто чтоб выслушал.
Чушь все это! Попробуй, объясни тонкости их бытия простой русской бабе. Она скажет – не пьет, не курит, при этом богат, что еще тебе, дуре, надо? «Rozhna zelenogo» – непереводимая игра букв, что значит «рожна зеленого». Юлия Сергеевна не знала финансового состояния дел мужа, но подозревала, что денег у него было немерено, но вся их жизнь за границей проходила под знаком двух звезд. Двухзвездочная гостиница – это совсем не плохо, в ней всегда все работает, и краны, и лампы, там безукоризненно чистые простыни, а что окна всегда на двор и форточку не открыть, потому что воздух непременно доносит запах помойки, так стоит ли об этом вообще говорить, если ты совок, который вдруг, как Золушка, попал в большой мир. Но Семен Львович умел экономить на всем и делал это так искусно и ненавязчиво, что Юлии Сергеевне становилось страшно. Как-то сама собой отпала необходимость быть откровенной. Она не хочет, чтобы в области ее чувств к собственному сыну тоже присутствовали две звезды из возможных пяти.
– Тебе не мешает свет? Я еще почитаю.
– Нет, нет… Мне бы тоже стоило заняться делом. Надо написать письмо Киму. Нормальное, человеческое письмо на бумаге. Но я так продрогла, что нет сил.
– Он получит твое письмо через месяц, не раньше. Мы успеем вернуться, и ты все скажешь на словах.
– Так эти дела не делаются, – буркнула Юлия Сергеевна.
– Именно так они и делаются. Разумеется, писать легче, чем говорить. Просто ты решила спрятаться за листы бумаги. Юленька, ты не права.
– Ах ты Боже мой, я всегда не права.
– Это утверждаешь ты, но не я.
– В каждом моем утверждении звучит сомнение. И вообще мы не о том. Меня знобит. Не заболеть бы.
– Прими аспирин.
– Меня от их аспирина тошнит.
– Завтра же купим в аптеке что-нибудь подходящее.
– Господи, да у них тут даже термопсис по рецепту!
– Тогда купим меду. Спи.
Легко сказать. Семен Львович уже давно посапывал в подушку, а она лежала, глядя в темноту, и сочиняла письмо сыну. Она никак не хотела посвящать Кима в подробности ее недолгой жизни с Павлом, но надеялась попросту объяснить явление графоманского изделия покойного мужа. То есть объяснить подоплеку так называемого «романа» без оскорблений памяти Павла и по возможности спокойно. Дело в том, мой мальчик, так надо было начать, что на твоего отца после пьянки, а их было несть числа, накатывался приступ квасного патриотизма. Похмелье его обычно сопровождалось стыдом и желанием «служить России, как его предки».
Иными словами, марание бумаги было похмельным синдромом. И вот его объяснение. В семье Паулиновых, надо сказать, очень немногочисленной (чистку они прошли и революцией, и войной, и посадками) бытовала легенда, что фамилия их произошла от залетного иностранца. Еще прадед Павла утверждал, что иностранец этот был итальянцем. Все остальное – придумка. Когда приехали на Русь фрязины? Правильно, при Иване III. Следовательно, неведомый Паулино появился в Москве в пятнадцатом веке. Павлу очень нравилась мысль, что их род столь древний.
