У нее появилось четкое желание выйти на балкон и пустить эти листы по ветру. Но всех нас вскормили Мастер с Маргаритой. Утверждение, что «рукописи не горят», колом вбиты в мозжечок. Не могла Юлия Сергеевна ни порвать, ни сжечь, ни выкинуть в урну написанное, потому что эти слова и буквы принадлежали ни ей, а вечности (опять отрыжка шестидесятых!).
Была и еще одна мысль – страшная. Неужели ее догадка верна? Все эти листы собирали чужие руки, даже в запое автор не мог подсунуть для прочтения рукопись в таком виде. Тогда что же это – дар посмертный?
Нет, нет… она не хотела так думать. Сама логика настаивала на абсурдности подобного вывода. Если бы Павел умер, то бледный пришелец – не идиот же он! – начал разговор со скорбного сообщения, а не предавался воспоминаниям и не отвешивал ей комплименты.
Разъяснить ситуацию могла только ненавистная Штырь. Юлия Сергеевна совершенно не помнила, остался ли у нее номер телефона этой коварной и глупой гусыни. Перерыла все записные книжки – нашла. Если честно, ее саму мало волновала судьба Павла Паулинова. Он ей – никто, судьба разорвала их связь, но Киму он – отец, а эта связь, к сожалению, не рвется. Если Павла нет больше, то она обязана сообщить об этом сыну. А то как-то уж совсем не по-человечески.
Самой звонить Галке Ивановне не хотелось, не представлялось возможным, она поручила сделать это подруге. Та бестрепетной рукой набрала номер и попросила на голубом глазу:
– Можно Павла Ивановича?
– Если подойдет – брось трубку, – шипела за плечом Юлия Сергеевна.
На том конце провода не удивились, не спросили, кто звонит. Ответ был прост и лаконичен:
– Он со мной больше не живет.
– А где он живет?
– Не знаю.
– Жив курилка, жив! – сказала подруга, повесив трубку. – Юль, он от Галки Ивановны тоже сбежал. И нечего на меня таращиться с таким видом! И не надо делать страшные глаза. Если бы Павел помер, уж она-то – Штырь, об этом знала. И все! Не морочь себе голову.
Подруга говорила так уверенно, а Юлии Сергеевне так хотелось ей верить. И она поверила.
Все, надо перестать расковыривать старые болячки. И никаких предчувствий на будущее. Жить надо только настоящим. А в настоящем она лежит на чистых простынях в уютной комнате, за окном нет бури, войны, цунами и землетрясения. Это у нее в душе землетрясение. Разверзлось время и воронкой втянуло в себя годы, прожитые с Павлом, словно их и не было вовсе. А кому возрождать развалины? Семен никак не тянет на маркиза Памбала. Ах, маркиз, розовощекий красавец! Ему энергии было не занимать. Все отстроил заново, и благодарный народ… Впрочем, с чего она взяла, что Памбал розовощекий? Памятник черный, и только постамент блестит, как сахарная голова. Нет… Семен никак не тянет.
Юлия Сергеевна не уследила границы между бодрствованием и забытьем, и сон ее был еще более мучительным, чем явь. Чей-то голос, непонятно мужской или женский, бубнил в ухо, что Ким пьет и что ему плохо. Во сне она не радовалась прекрасному заграничному быту. И особенно болезненным было неотвязное чувство, что надо все бросить и немедленно поспешать в Москву.
Паоло выходил из болезни долго, мучительно потаенно. Целыми днями он молчал, только широко раскрытыми глазами рассматривал предложенный ему Господом новый мир. Ему казалось, что он родился заново, и теперь он – маленький мальчик, может быть, даже младенец, который чудом попал из небытия в этот белый, красивый, непонятный город, название которому Великий Новгород.
Обитал он в богатых и, к удивлению, каменных палатах. Жилье было небольшим, но ладно обустроенным. Когда Паоло спрашивал у Игнатия, чей это дом, тот отвечал туманно, мол, жили здесь люди, да уехали в Москву пересыльно, однако надеются вернуться в родной город, и потому он здесь живет сторожем.
Вещей в доме было мало. Очевидно, переносные столы и лавки, сундуки, утварь, словом, все, что уместилось на возах, хозяева увезли с собой… Свидетелем былого богатства остались нарядные изразцовые печи, которых в Москве Паоло и видом не видывал, узорные решетки в оконницах и широкие лавки вдоль стен с врубленными в пол резными ножками. В день приезда Паоло заприметил, что второй этаж дома весь опоясан деревянными гульбищами-балконами, а кровля срублена бочен-кообразно словно во дворце. За домом стоял заснеженный сад, конюшни с сараями и прочими подсобными помещениями.
Игнатий рассказал, что двор стоит на улице, прозываемой Федоров ручей, который делит Торговую сторону на два конца – Словенский и Плотницкий, что буквально в десяти шагах от дома находится необыкновенной красоты храм Святого Федора Стратилата, и как только «ножки ваши окрепнут», они непременно пойдут в храм помолиться и поставить свечу Богородице.
