Теперь они вместе. Алена и Женя Пастернак, ее муж, мой дядя, сын поэта. Уходят куда-то в солнечную переделкинскую дымку моего детства, держась за руки. Под их ногами шелестят прошлогодние листья.
Перед Рождеством друг подарил мне книгу замечательного французского искусствоведа Даниэля Арасса о детали в живописи, прежде всего – европейского Возрождения. Мало какое чтение оказалось таким плодотворным для этой новой тишины карантинного мира.
Тень на стене. Перекличка чаек. Утренние лучи на черепице дома напротив. Каждая деталь невыразимо прекрасна. Каждая обретает новое прочтение.
В одной из глав Арасс говорит об улитке с картины Франческо де Косса – совершенно незаметная и непонятно зачем едва ползущая по краю “Благовещения”, эта улитка вдруг оказывается точной калькой, буквально обведенным повторением божественного контура другой части картины.
Возможно, и ее роль в явлении благой вести не последняя.
Или тот же комар…
“С точки зренья комара, человек не умира”.
“Не доверяйте итальянскому Минздраву, не выходите в маске и в резиновых перчатках – обязательно надевайте еще штаны и рубашку! Меня вот, например, никто не предупредил”.
Шутки множатся.
“Оставь надежду всяк из дома выходящий” – новый плакат, вывешенный кем-то за окно. С сегодняшнего дня в Венето домашний режим становится еще строже. За самовольный выход, если подтвержден положительный тест на вирус, грозит до 12 лет. Запретили пробежки и прогулки дальше чем на 200 метров от дома. Не успела я подумать сегодня утром, встретив с десяток запыхавшихся новоявленных спортсменов из числа жителей окрестных переулков, за которыми прежде никаких особых физкультурных подвигов замечено не было, что побочным результатом этой эпидемии станет оздоровление нации, как Gazzettino принесла новые неутешительные новости. Оно и понятно – в разгар весны на солнышке этот карантин и беда кажутся куда более призрачными, чем по вечерам, когда мы открываем страшные сводки. Вчера 427 смертей. Сегодня 627… Общее количество умерших в Италии с начала эпидемии превысило китайские цифры.
Nec Babylonios temptaris numéros…[19]
Снова и снова.
Соблюдая дистанцию, мы сокращаем расстояния. Сидя по домам, сохраняем жизни другим. Дальнее становится ближним. Высокое спускается к повседневности. Отпадает ненужное, становясь насущным. “Феррари” теперь будет производить аппараты ИВЛ, высокая мода займется производством медицинских масок.
На выбеленной утренним туманом, а затем проглаженной мартовским солнцем площади Санто Стефано – стерильная тишина. Я уже почти привыкла к ней, как и к изумрудной праздности вод Большого канала. И 104 ступеньки моста Академии я уже почти привыкла отсчитывать в одиночестве. В этот раз навстречу знакомая дама из общества Amici della Fenice – как всегда, элегантна, в синем платье с перламутровыми бусами, так удачно гармонирующими с медицинской маской. Обменявшись краткими новостями об онлайн-трансляциях из мировых оперных театров, раскланиваемся. Перила моста навощены и пропитаны свежей олифой. Когда еще выдастся случай это сделать, не создавая многолюдные пробки. Власти города не теряют времени даром.
Не теряют его и горожане. Кто-то красит дверь, кто-то смолит лодку, кто-то моет окно. В соседнем окне маленький мальчик старательно поливает из пульверизатора сморщенную примулу на подоконнике. Делает он это явно уже не первый раз только за сегодняшний день. Чем-то надо заняться. Примула крепится, терпит. Наконец в окне появляется мать и забирает сопротивляющегося сына.
– Хватит лить воду! И брызгаться.
– Ну мама, ты сама все время все моешь и обрызгиваешь.
Возразить нечего. Проходящий как раз мимо сосед окликает мать и победно демонстрирует приобретенный флакон с очередной волшебной жидкостью для дезинфекции всего и вся.
Интересно, сколько людей, и без того не вполне психически уравновешенных, окончательно свихнется на этой эпидемии. Листая посты фейсбука, иной раз думаешь, что наряду с вирусологами сейчас остро требуется психологическая помощь. А может, и психическая. И не только онлайн.
Вот обрюзгший гражданин в вапоретто вдруг вынимает из кармана тряпичную куклу, а из другого маленькую керамическую кофейную чашечку и начинает поить куклу, бормоча себе под нос, что “в этом городе люди ни о чем не заботятся”. Накануне на рассвете, выйдя с собакой, я встретила женщину с испитым лицом и растрепанными волосами, словно сошедшую с картин Тулуз-Лотрека. Она медленно шла в дырявых колготках, поблескивая голыми пятками, в руках несла пару изящных сапог на шпильках и что-то пела.
