Чем жестче ограничения, тем больше ищешь простора. Если уж с чистого листа, то пусть он будет большого формата. Как еще передать эту золотистую пустоту. Но бумага кончилась. Да и моя разоренная ноябрьской высокой водой мастерская все еще не пригодна для работы, деньги на ремонт, украденные “волонтером Марко” (прикинулся помощником после наводнения), теперь уж тем более никто не возместит.
Остается надеяться, что новые Марко хотя бы не наживаются на новой беде. В первые дни эпидемии газеты пестрели заметками о псевдомедиках с бейджиками. Они парами ходили по домам стариков и предлагали “экспресс-тест на новый вирус” – пока один делал “тест”, другой обчищал квартиру. Теперь о них не слышно. Думаю, что в карантинных странах сейчас небывалое падение преступности. И, боюсь, неизбежен рост домашнего насилия. Трудно представить себе миллионы семей, запертых в квартирах без возможности уйти куда-то.
С каждым днем все теплее. Скоро можно будет работать в садике. Как же нам повезло с ним. Чудо не имеет сроков годности.
Вокруг лаврового деревца кружат два шмеля. Муравьи повылезали из щелей между кирпичами, которыми вымощен наш дворик. Тоже что-то делают и переоборудуют. Скоро можно начать сажать зелень, цветы. Может, стоит и помидоры – кто знает, что будет. Рисовать, писать, читать, подрезать виноградную лозу. Такая маленькая Италия на нескольких квадратных метрах. Культура – этимологически “земледелие” – возвращается к своим корням. Впрочем, в Италии эта связь и так осталась неразрывна.
Я иду обратно мимо закрытого музея Академии. Интересно, а как переживают карантин запертые там картины? Что сейчас делают шумные застолья Веронезе, процессии Карпаччо, многолюдные полотна Тинторетто? Соблюдают дистанцию в метр? Или ушли в невидимое? Интернет наводнен изображениями пустой раковины, из которой не рождается ботичеллиевская Венера, и опустевшего стола “Тайной вечери” Леонардо. Наверное, есть картины-экстраверты, а есть интроверты. Вот Мадонне Беллини наверняка все равно, смотрит ли кто-то на нее, пока она склонилась над своим Младенцем. И молчаливая беседа на полотне Sacra Conversazione идет своим чередом. Джон Берджер где-то заметил: “Painting is a prophecy of itself being looked at”. Картина – это пророчество о ней самой. Пока еще никем не увиденная, кроме автора, она ждет встречи со взглядом зрителя, и лишь в этой встрече она воплощается, становится тем, чем ей быть предназначено.
Пока что карантин безжалостно заменил prophecy на memory.
Когда мне было лет шесть, папин друг, физик, поставил меня в тупик, спросив: “А как ты думаешь, отражается ли что-то в зеркале, когда ты в него не смотришь?” Я потеряла покой. Дни напролет я придумывала хитроумные эксперименты с незаконными тайными съемками маминым фотоаппаратом на вытянутой руке и тому подобные уловки, чтоб ответить на этот главный философский вопрос моего детства.
Один из последних кадров “Смерти в Венеции” – пустой берег, дробящийся в тысячи бликов силуэт мальчика и тренога кинокамеры с черным покрывалом (сама по себе будто прямая цитата из мандельштамовской “Веницейской жизни”: “черным бархатом завешенная плаха и прекрасное лицо”). Она обещает продолжение: снимает то, что глаза героя уже не увидят. Продолжение взгляда за горизонтом, после видимого. Может, это и есть общий знаменатель всех эпидемий – не вакцина, не лекарство, а своего рода работа на иммунитет культуры? Вся венецианская чума в трех актах и десятках действий, манновская холера и, наконец, эта больница неисцелимых (вовсе не чумных, как полагал Бродский, а венерических). По сюжету Бродский выходит на эту набережную со Сьюзен Зонтаг. Это не случайно. Сьюзен Зонтаг – адресат “Венецианских строф”, и фраза “луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза, писавших, что – от любви” отсылает к ее знаменитой книге “Болезнь как метафора”.
Хроники, и визуальные, и вербальные, – это история продолжения взгляда. Попытки сделать зримым уже или еще невидимое. Антонио Дзанки расписал лестницу Скуолы Сан-Рокко (святого защитника от чумы) ужасами 1630 года: “У кого есть тела, кидайте в лодки!” Зонтаг говорит о туберкулезе как о символической романтической болезни любви, страсти, утонченности и чувствительности XIX века и о раке как о болезни-метафоре двадцатого. Что напишут о нынешнем вирусе, мы пока не знаем.
О роли наблюдателя и его влиянии на наблюдаемое говорено немало и в науке, и в искусстве. Но возможность побыть просто глазом, кинокамерой, передать теперешний пустынный пейзаж, так очевидно не способный обойтись без людей и без которого так же очевидно не могут обойтись сотни тысяч не только реальных жителей, но и виртуальных венецианцев, любящих этот город по всему миру, – солнечные блики на внутренней арке моста, дробные тени и отражения, плеск воды и крики чаек, – сделали сегодня вопрос о существовании отражения в зеркале вне нас совершенно несущественным.
Video ergo sum[20]. Video ergo est[21]. А если это вижу я, то, значит, мои глаза могут стать и чьими-то еще.
Снова 104 ступеньки моста.
