Мы легли рядом, Фабрис и я – по краям, Наташа посредине. Она тоже залезла в спальный мешок, который был у нее с собой, мы лежали спеленатые, как в саркофаге, и еле могли пошевелиться. Может, надо было принять это непристойное предложение, думал я, вдруг я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь? Фабрис, как обычно, громко захрапел. Наташа лежала, повернувшись лицом к нему, поэтому я не знал, заснула она или нет. Я слышал ее дыхание, видел ее затылок, пушистые завитки, бусинки ожерелья, чувствовал ее запах. Я был немного взволнован. Мне было адски трудно заснуть, но в конце концов меня сморило.
Но глубокой ночью, в четыре или пять утра, я проснулся. Наташа тоже не спала, она задумчиво разглядывала потолок, как будто это был свод готического собора, а не потолок зимней мини-палатки улучшенного качества. Ее глаза смотрели в никуда, и была в них легкая грусть. И вдруг я заметил слезу, которая катилась по ее щеке.
– Что с тобой? – прошептал я.
– Все в порядке, не беспокойся…
– Ты плачешь?
– Так, чуть-чуть… Я часто плачу по ночам, ничего страшного…
Она повернулась ко мне и посмотрела на меня, как никогда еще не смотрела ни одна девчонка: посмотрела как на мужчину.
– Я нравлюсь тебе?
– Очень.
И она поцеловала меня. Это был долгий, нежный поцелуй (кажется, в таких случаях говорят еще «томный»), такой, от которого забываешь, кто ты, или, наоборот, находишь себя, или и то и другое сразу, поцелуй, от которого у тебя возникает ощущение, что твоя жизнь вдруг перестала быть бессмысленной, как ожидание перед выключенным лифтом.
Она прижалась ко мне, я чувствовал, что теряю контроль над ситуацией (если я вообще когда-либо что-либо контролировал). Затем она расстегнула свой спальный мешок. Я угадывал в полутьме ее бедра, ее трусы, ее груди под футболкой, и все это казалось мне таким прекрасным, что не выразить словами. Она посмотрела на меня чуть грустным, но обжигающим взглядом.
– Иди ко мне.
Я глянул на брата: он безмятежно храпел. Тогда, совсем уже не понимая, что я делаю, я вылез из своего спального мешка и влез в мешок Наташи. Она снова начала целовать меня, я чувствовал ее пальцы у себя на спине, на ягодицах… Затем она помогла мне проникнуть в нее. Я был предельно возбужден, я знал, что нужно сдерживаться как можно дольше, но мне это не вполне удалось.
Тут я остановлюсь: то, что было дальше, – слишком личное. К тому же у всех когда-то в школе были уроки полового воспитания, каждый это усвоил, такое не забывается, а значит, нет надобности напоминать. Скажу только, что, когда это кончилось, и каждый из нас вернулся в свой спальник, я уже не чувствовал себя прежним, не знаю, как вам объяснить, но что-то во мне изменилось, хоть у меня ничего не прибавилось – ни уверенности, ни силы воли, – и ничего не убавилось. Но меня переполняла радость оттого, что я сделал это, словно я выиграл чемпионат мира по футболу и Кубок Дэвиса одновременно, хотя, должен признаться, я не вполне понял, что именно произошло. А если совсем честно, я в очередной раз чувствовал себя так, словно меня разорвали пополам, как лист бумаги, когда его выбрасывают в помойку: я ощущал блаженство и горечь, потому что я предпочел бы пережить эти мгновения с Полин, при всем уважении к Наташе, которой буду благодарен до конца жизни, хотя выразить ей благодарность, наверно, так и не сумею. Жизнь – это то, что происходит с тобой, когда у тебя совсем другие планы, – папа часто цитирует Джона Леннона, одного из «Битлз», убитого за то, что он мечтал сделать мир лучше.
Жизнь накатила на меня, как волны на пляж, захлестнула, затопила. Я был весь заполнен водой, вычерпывать ее не имело смысла. Моя взрослая жизнь уже виднелась на горизонте, на том берегу океана, и это должна быть Америка, с ее невообразимыми возможностями, с ее неоновыми огнями и статуей Свободы, и у меня было странное ощущение, что я уже начал свой путь через Атлантику с большой вероятностью пойти ко дну, поскольку в моем корабле пробоины со всех сторон – для ранимых людей это большая проблема. Но до Америки еще будет Италия, и в этой маленькой палатке, где-то между Шамони и Миланом, в четыре или в пять утра, в эти несколько мгновений, которые я никогда не забуду, с девушкой, которую я не любил, с которой даже не был знаком, мне показалось, что я видел Венецию.
Известно, что утро нередко бывает трудным. Нас разбудил громкий хлопок или очень сильный удар по стальному листу, как если бы кто-то швырнул огромный камень в наш трейлер. Когда я открыл глаза, Фабрис уже высунул голову из палатки. «О, черт!» – это был его единственный комментарий. Чуть погодя он добавил: «Эмиль, посмотри!» Наташа спрятала голову в спальник, твердо решив не просыпаться раньше времени, а я встал на четвереньки рядом с братом и выглянул наружу. Метрах в пятидесяти от палатки стояли двое очень элегантных мужчин с клюшками для гольфа. Я окинул взглядом окрестности, и передо мной предстала реальность, беспощадная в своей неопровержимости: сами того не зная, мы устроили привал на поле для гольфа.
