– Что, правда?!
– Посмотри сама! Его только что прислали!
Мама пробежала письмо, которое он ей дал, лицо у нее осветилось улыбкой, и она кинулась ему в объятия. Они осыпали друг друга поцелуями, прыгали от радости.
– Ты сделал это, Бернар! Ты сделал это!
Трейлер раскачивался во все стороны: если и дальше так скакать, из-под него выскочат башмаки, подумал я. В общем, под площадку для строительства телекоммуникационного центра выбрали не наш участок, а другой. Наверно, звезда Шамодо сейчас сияла на небе ярче, чем когда-либо. Фабрис вернулся из булочной с горой круассанов и присоединился к общему ликованию. Этот завтрак стал одним из самых радостных в моей жизни.
После завтрака папа и Фабрис должны были вместе ехать в Париж. Сегодня у них даже не было желания орать друг на друга. Ничего, скоро оно вернется. Прощание получилось не таким торопливым, как обычно: мы уже привыкли быть все вчетвером, и странно было, что это вдруг кончилось. Когда брат поцеловал меня, я почувствовал, что ему не хочется спешить. Я вышел на улицу и смотрел им вслед, они махали мне в окна. А перед тем, как завернуть за угол, папа два раза нажал на клаксон, словно для того, чтобы о нем не забыли. Но об этом он мог не беспокоиться.
И мы с мамой остались в трейлере вдвоем. Она включила телик, чтобы изгнать пустоту, которая грозила поглотить нас обоих. И велела мне садиться за каникулярные задания. Поскольку она не следила за мной, а смотрела телик, я взял дневник и стал писать.
После обеда мы с ней пошли в город кое-что купить. Нет, это не был настоящий выход за покупками: мы только заглянули в газетный киоск за глянцевыми журналами, а потом в «Новую галерею» – у мамы кончился увлажняющий крем. Напротив стенда с кремами был стенд с краской для волос, но она притворилась, что не замечает его. Выйдя из торгового центра, мы пошли рядом, и вдруг – не знаю, что на меня нашло, я уже давно не в том возрасте, – я тесно прижался к ней. Я хотел, чтобы вся улица Дорэ знала: это моя мама.
Сегодня был первый учебный день после каникул. Волосы чуть-чуть отросли, теперь у меня стрижка ежиком, это сейчас немодно, ну и пусть. Когда я пришел в лицей, у меня была одна забота – найти Полин. Правда, сейчас я смахивал на бандита, но я ничуть не боялся, что это ее оттолкнет. Десять дней у меня не было никаких вестей от Полин, а попытаться что-то узнать самостоятельно я не решался. Я задавался вопросом, здесь ли еще она, или отец уже отправил ее в частную школу. Папа отвез меня в лицей на машине, у него оставалось еще немного времени до отъезда в Париж. Остановившись перед воротами лицея, он сказал, что хочет поговорить со мной.
– Послушай, Эмиль, я знаю, что в Венеции ты видел меня в гондоле с Кристин.
Ужас. Я почувствовал себя, как вор, пойманный за руку.
– И что? – выдавил я из себя наконец.
– Даже если это трудно, я хотел тебя попросить не осуждать меня. Есть вещи, которые в твоем возрасте еще нельзя понять.
Эту фразу я слышал бесчисленное количество раз, и всегда в неловких ситуациях.
– Так или иначе, могу заверить тебя: я люблю твою маму.
– Ну и хорошо, – сказал я, чтобы отделаться.
Он выдержал паузу, потом погладил меня по выстриженной голове:
– И тебя я тоже люблю. – Я не нашелся что ответить.
Я подумал, что на этом разговор окончится, но с моим папой как на концерте: когда основная программа завершена, начинаются бисы.
– Знаешь, – продолжал он, – двадцать пять лет назад, когда мы с твоей мамой познакомились и стали встречаться, я сказал ей: «Я никудышный парень, с такими не стоит связываться, будет лучше, если ты меня бросишь». И все-таки она осталась со мной.
Я молча кивнул. Я пытался понять, к чему он клонит, но смысл сказанного оставался туманным.
– Это значит, что мама все знает?
– Нет-нет, она ничего не знает, ей было бы слишком больно. Пусть это будет наш маленький секрет, хорошо?
– Наш – то есть твой, мой и Фабриса?
– Да, пусть это останется между нами тремя.
Я кивнул в знак согласия.
– Удачной тебе недели, папа.
– И тебе, сынок.
На большой перемене я повсюду искал Полин, но ее нигде не было видно. Чтобы не волноваться, я убеждал себя, что Полин никогда не приходит на назначенную встречу, это ее фирменный стиль. Но в столовой ее тоже не было. Тогда я пришел к кабинету заместителя директора по воспитательной работе и постучал в дверь. Эту должность у нас занимает некто месье Пануччи, по происхождению корсиканец, человек лет пятидесяти, с очень скверным характером.
– В чем дело? – буркнул он.
– Я хотел бы узнать, является ли еще Полин Депре ученицей нашего образовательного учреждения. – Эту фразу я приготовил заранее.
– А тебя каким боком это касается?
Я не стал оправдываться. А он, увидев мой взгляд побитой собаки, очевидно, решил, что вопрос был бестактным, и заглянул в свои списки.
– Нет, она у нас больше не числится – переехала. Директор настаивал, чтобы она доучилась до конца триместра, но это было слишком сложно.
– Ее родители разводятся?
– Да, верно.
– Спасибо, месье Пануччи.
Когда я шел к двери, он не удержался и спросил:
