Наташа смотрела, как мы медленно трогаемся с места, и махала рукой нам вслед. Мы открыли окна и тоже махали ей. У нас щемило сердце оттого, что приходилось оставлять ее здесь, но, с другой стороны, приятно, когда есть кто-то, кто может сказать вам «до свидания». Особенно если этот «кто-то» – такой, как Наташа. Обычно мы уезжаем, соблюдая строгое инкогнито. Машина вырулила на центральную аллею кемпинга, мы все больше отдалялись от места нашей стоянки. Силуэт Наташи таял на глазах. Папа изо всех сил давил на клаксон, можно было подумать, что едет свадьба. Затем мы повернули налево, и Наташа исчезла из поля зрения. Выехав из кемпинга, мы покатили по дороге среди полей, затем вдоль канала. Через несколько километров я заметил в зеркале заднего вида красную машину Кристин, которая опять ехала за нами на расстоянии ста метров. И я сказал себе: нет, партия не выиграна.
Словно для того, чтобы отвлечь внимание от этой машины, папа включил магнитофон, и зазвучала его песня-фетиш. «АЗИМ… БОНАНГА!» – заорал он во всю глотку. Не знаю, что на нас с Фабрисом нашло, но мы, не сговариваясь, вдруг подхватили на той же предельной громкости… «АЗИМ… БОНАНГА!!!» Папа ликовал… Мама улыбалась до ушей.
– Давай, дорогая, пой с нами.
И она тоже запела. Папа начинал: «АЗИМБОНАНГА», а мы, сияя улыбкой, отвечали: «АЗИМ… БОНА…»
Было раннее утро, наша машина катила по дороге среди великолепного итальянского пейзажа, и наше нестройное пение, наверно, будило божьих коровок и бабочек. И когда мы вот так ехали и пели все вчетвером, открыв окна, счастливые, сами не зная почему, счастливые, вместо того чтобы грустить, в какое-то мгновение я подумал, что эту семью, в которой меня угораздило родиться пятнадцать лет назад, октябрьским вечером, в 20:30, я не променял бы ни на какую другую в целом мире. Но это продолжалось одно мгновение.
Мы добрались до дому вчера, поздно вечером, ехали без остановок, потому что папе сегодня надо было на работу. Утром, когда я проснулся, Фабрис собирал сумку: ему тоже пора было уезжать, его увольнительная заканчивалась. Я пошел чистить зубы. Когда я увидел в зеркало аптечки свои желтые волосы, мне стало тошно. Нет, к этому нельзя привыкнуть. Фабрис оставил на краю умывальника свою машинку для стрижки. Я взял ее, вернулся в комнату и сказал брату:
– Остриги меня наголо.
– Ты серьезно?
– Да, я подумал и понял, что другого выхода нет.
– Предупреждаю, выглядеть будешь диковато.
– А мне плевать.
– Может, сначала посоветуешься с мамой?
– Только не это. Мои волосы, что хочу, то делаю.
– Ладно, садись.
Я сел на край кровати. Фабрис включил машинку. Она загудела, как бритва. Он поднес ее к моей голове:
– А ты не пожалеешь?
Я замотал головой. И тогда он принялся за дело. Волосы падали на пол целыми прядями, одна за другой, это впечатляло. Они лежали на плитках пола, цвет у них был неестественный, а главное, вульгарный. Из них можно было сделать парик, вроде тех, что носят девушки, которые стоят на выезде из города, на шоссе номер семь, в мини-юбке – ну, вы поняли, о ком я. С такой шевелюрой я в конце концов привлек бы внимание какого-нибудь извращенца.
Когда Фабрис закончил стрижку, я провел ладонью по голове: от волос осталось всего несколько миллиметров, на ощупь они были мягкие, почти шелковистые. У меня возникло странное ощущение, что я голый.
– Еще короче? – спросил Фабрис.
– Нет, думаю, достаточно.
Он вымыл машинку под краном, уложил ее в сумку, потом показал мне на пол:
– Тут надо пропылесосить.
Он уже собрался уходить, но я остановил его:
– Почему ты мне солгал насчет Кристин?
Он непонимающе взглянул на меня.
– Я видел ее с папой в гондоле, когда мы были в Венеции, – пояснил я.
– Ах, черт. Мне так жаль… Я хотел оградить тебя от этого.
Жизнь ни от чего нас не ограждает, промелькнуло у меня в голове, но эта мысль была не нова.
– А как у тебя с Наташей? Вы увидитесь?
– Вряд ли.
И он вышел на улицу с сумкой на плече, объяснив, что идет в булочную за хлебом. А я пошел в ванную взглянуть на свою бритую башку. Если бы у меня было желание радикально изменить внешность, я сейчас был бы вполне удовлетворен. Из зеркала на меня смотрел то ли юный пациент онкологической клиники, то ли малолетний рецидивист из исправительной колонии 60-х годов – вспомнились кадры какого-то старого черно-белого фильма. В общем, отпетый хулиган: при некотором везении это может понравиться девчонкам. А впрочем, не стоит тешить себя напрасными надеждами.
Когда я пришел в трейлер завтракать, и мама увидела мою голову, у нее был шок. Она вздрогнула, словно не узнала меня. Потом уставилась широко раскрытыми глазами:
– Ты в своем уме? Зачем ты это сделал?!
– Лучше так, чем с крашеными волосами, – веско ответил я.
– Все подумают, что у тебя были вши!
– Мне плевать на то, что подумают все.
Я думал, что поставил ее на место, а она улыбнулась, словно почувствовала гордость за меня. Не поймешь их, этих родителей.
В этот момент вошел папа, вид у него был крайне возбужденный, в руке письмо.
– Нам дали разрешение на строительство! – торжествующе закричал он.
