Однако если по сельским погостам платеж воспринимали как неизбежную тягость, правомочность которой ведома архиерею, представлявшемуся в глуши чем-то вроде князя небесного, то в городах народ был книжный и грамотный. Здесь обреталось немало приезжих, да и свои купцы много что видали. Книжная премудрость была в почете, переписчики не сидели без работы, а в многой мудрости, как известно, много печали. Очень скоро грамотеи стали отыскивать в писаниях мысли о неправедности поставления священников за плату. Про это твердили и некоторые монахи, легко доказывавшие свои слова ссылками на святых отцов.
Сказанное улетает. А вот написанное остается. Очень скоро разговоры и споры были собраны вместе в одну книгу. Она называлась «Власфимия».
Книгу составляли далеко не простецы. Чувствовалась рука людей весьма искушенных в богословских премудростях. Видно было, что готовилась она для серьезной при, за которой легко угадывался заказчик: книга была нацелена против архиереев и неправедных пастырей. В ней собрали все то, что сейчас находило отклик в душах последователей нынешних ересиархов.
Вот только как книга, чье разящее жало направлено против князей церкви, оказалась у людей из архиерейской свиты? Не направлялось ли его острие в спину соперника по митрополичьему званию? Не водили ли этой рукой земные правители, жаждущие завладеть властью над душами в этой земной юдоли?
Книгописцы – народ тихий и непритязательный. Они могут, укрывшись в дальней келье, годами корпеть над листами, довольствуясь лишь скудным пропитанием. А вот пергамент, краски и многое другое, потребное в скрипторском ремесле, стоит дорого. Содержать скрипторий стоит немалых денег. Кому на такое хватит средств? Здесь нужен богатый заказчик. Переписчиком может быть одинокий отшельник, но скрипторий под силу лишь монастырю. Вот только скрыть его, в отличие от одиночки-книгописца, очень тяжело.
Вот на ум и пришел давний слух об иноческой общине, которая вроде как уже много лет находится у города Наручадь. Который, после переселения сюда хана Узбека, стал зваться Мохши.
– Тебя послушать, так ты собрался скрипторий здесь искать, – вдруг прервал монаха Злат, – или самого беглого митрополита Феодорита. Так и будешь ходить вокруг да около. Расскажи им все, что мне рассказал.
– Что Феодорит? – скривился Симон. – Змея с вырванным жалом. Кому он сейчас нужен? Не для того я проскакал путь от Москвы в пять дней, пересаживаясь с лошади на лошадь.
– Если сейчас начнешь рассказывать, что хотел купить повыгоднее ладан, то, боюсь, совсем утратишь доверие моих друзей.
Монах поднял перед собой руки, словно защищаясь, и примирительно улыбнулся:
– Думаю, они и так уже догадались, что меня погнала новость, привезенная патриаршими посланцами.
– Новый патриарх? – догадался я.
Симон кивнул:
– Главное – победа Иоанна Палеолога. Ведь именно по его указке Феодорит получил поставление от Тырновского патриарха. Кантакузин, который безоговорочно поддерживал московского князя, теперь в монастыре. Вы, наверное, уже слышали от Киприана, что в Болгарию из Константинополя отправлено посольство. Обе стороны ищут союза. Будут договариваться. А что это значит? Будут торговаться. Так вот, одним из пирожков на этом столе будет русская епархия. Та ее часть, что отводилась Феодориту. Хотят довести это дело до конца и передать ее в подчинение болгарской церкви с образованием отдельной митрополии. Взамен Тырновский патриарх признает главенство Константинопольского. Но и это не все. Палеологу нужно показать Авиньону, что он всеми силами стремится к выполнению Лионской унии. О подчинении Константинопольской церкви папе. В самой империи эту унию никак не удается насадить уже почти сто лет. Слишком много противников. Зато теперь можно сделать это в Галиции, Волыни и Литве.
Мне вспомнился Киприан. Он много говорил о том же самом. О вражде между православными и католиками, об унии, о том, как предают, торгуют верой и идут на сделки с самыми злейшими врагами. Киприан умел говорить и убеждать. В его устах все эти рассказы звучали, как предшествие конца света. Представляю, как эти слова разжигали пламя в сердцах единоверцев и соплеменников. Но на меня они не производили ни малейшего впечатления. Что было мне, правоверному мусульманину, до дрязг между христианскими прелатами? Это было неинтересно даже христианину Мисаилу.
– Ты прости меня, уважаемый Симон, но я так и не понял, зачем тебе переодеваться и идти в это место, будучи неузнанным.
