– Твой брат знал толк в обуви. Понятно, что сапожника он выбирал самого искусного. По мерке шил. Потому и берег эту пару. А вот сапоги, которые здесь за город надевал, явно уже готовыми купил. Видишь, насколько они больше? Твоему брату приходилось не меньше двух локтей онучей наматывать, чтобы на ноге не болтались. Попрел знатно по летней жаре.
Слепок действительно был значительно шире, чем сапоги Омара. И длиннее больше чем на палец.
Брат был жадноват, но эта черта никогда не переходила у него в бережливость. Особенно в одежде. Хотя по отношению к ней и Омару вернее было слово «наряды». Он любил красоваться. Шелковые халаты, шитые золотом кушаки с кистями, шапки, отороченные драгоценным мехом, и сапоги из лучшего сафьяна были предметом его самой искренней любви. Здесь он не знал чувства меры. Даже отправляясь в путь или на отдаленный склад у какой-нибудь затерянной в камыше пристани, брат наряжался как для визита в султанский дворец и скрепя сердце прикрывал все это великолепие дорожным плащом от грязи и пыли. Но и сам этот плащ непременно был из тонкой крашеной шерсти с затейливой вышивкой по краям.
Весть о том, что в этих далеких северных лесах даже Омар изменил своим привычкам, меня позабавила. Хотя достаточно лишь раз сунуться в шелковом халате в здешние заросли, чтобы понять: главное достоинство одежды для этих мест – ее прочность. Я даже пожалел, что не расспросил в лесной обители, как был одет брат. Хотя теперь мне точно известно, что сапоги он выбрал попроще.
Этими мыслями я поделился с доезжачим. Он сдержанно улыбнулся, вежливо давая понять, что оценил мою насмешку, и неожиданно посочувствовал:
– В еде твой брат был столь же привередлив? Тогда ему было нелегко привыкать к здешней пище.
До сих пор я не уделал много внимания описанию еды. В этом просто не было необходимости. И вот настал час, когда потребовалось наверстать упущение. Потому что, как говаривал многоученый Илгизар из Мохши, великий мастер выражать неизвестное через известное: «Не нужно пренебрегать ни одной, даже самой на первый взгляд незначительной вещью. На дороге жизни можно найти ответ на любой вопрос – нужно только внимательно смотреть под ноги». Кто знает, не случись разговоров о еде, писал бы я сейчас эти строки?
Пища жителей улуса Берке действительно несколько непривычна для обитателя изнеженного Каира. В этом нет ничего удивительного. Многое из того, что наполняет прилавки наших базаров, здесь просто не произрастает. Зато здесь в изобилии имеется то, что в других местах является лакомством. Скажите кому-нибудь на каирском базаре, что мясо – это пища бедняков, и над вами в лучшем случае посмеются. А пастухи огромных стад на просторе Великой Степи, бывает, месяцами не видят ничего, кроме баранины или конины, и радуются как лакомству хлебной лепешке.
Когда я только ступил на землю улуса Берке (я называю его так на наш лад, хотя тамошние жители говорят «улус Джучи»), то моим первым открытием стала великолепная здешняя рыба. Когда появлялась возможность, я непременно заказывал рыбные блюда и обращал мало внимания на остальное. Меня даже не порадовали арабские кушания, которыми меня потчевал добросердечный дядюшка Касриэль.
Уже по пути через Великую Степь я волей-неволей познакомился с пищей ее обитателей. Она не отличалась разнообразием и могла удручить самого непритязательного человека, ибо состояла повсеместно из проса и мяса. Причем не поровну. Там, где было больше проса – ели в основном просо. Где мяса – мясо. Одинаково и богатые и бедные. Мясо варили или жарили на углях. Из проса варили мутную похлебку или густую кашу. Конечно, у обладателей стад не было недостатка в молоке и твороге. Мне рассказывали, что здесь даже делают из молока кобылиц хмельной напиток, но мне так и не довелось его попробовать.
Однако я буду несправедлив к пище Великой Степи, если не расскажу о кушанье, которое действительно меня удивило и запомнилось. Однажды, когда мы уже оставили корабль и пробирались в сторону Мохши ве́домыми только нашему спутнику тропами, то замешкались на одном из привалов и решили остаться там до ночи. Костер, на котором готовился наш немудреный обед, был обложен дикими камнями, которые сильно раскалились. Вот тогда сотник, узнав, что мы никуда не трогаемся, приказал резать барана. Меня тогда удивила подобная поспешность. Мы ведь только пообедали, ужин еще нескоро, а мясо жарится быстро. Что, мы будем вечером холодную баранину есть?
Между тем тушу освежевали, порубили, промыли внутренности. Я заметил, что все это время нукеры старательно жгли костер, подвинув камни в его середину. Потом мясо сложили в баранью шкуру вместе с раскаленными камнями и старательно ее завязали. Когда вечером мы попробовали, что получилось, то восхищению моему не было предела. Это мясо свело бы с ума самого требовательного завсегдатая лучших каирских харчевен. Да что харчевен! Гости на пышном пиру у любой знатной особы позабыли бы о других изысканных лакомствах и утонченной беседе с сотрапезниками. А всего-то обычная баранина.
