Только теперь я заметил, что с нами нет Мисаила. Он так и остался болтать о чем-то с Магинур, Симбой и Баркуком. Молчаливому искателю сути вещей, годами торчавшему в своей уединенной лаборатории, оказались милее простые сказки. Или он предпочел общество прекрасной девушки? Она сказочница, как и ее мать. Я посмотрел на Илгизара. Он, поклонник строгой мудрости, верящий во всесилие мысли и таинство вычислений, женился на сказочнице. Может, это неспроста? Может, суровая строгость логических построений, основанных на твердых фактах, и должна соединяться с безграничной страной вымысла, где нет ничего невозможного? Мне вспомнился один из моих учителей, который на вопрос, что сильнее всего отличает человека от животного, неизменно отвечал: «Воображение».
Я представил себе таинственный сосуд, к которому, по утверждению нашего поклонника учения аль-Хорезми, тянутся все нити этой истории. Потом вспомнил про дух коварной и жестокой царицы, выпущенный из заточения. Страшный крик ночной птицы в лесу. Отблески пламени на стенах мрачного подземелья. И перстень, которым нужно было запечатать гроб, после того как туда вернут похищенный платок.
Но едва мое сердце замерло в сладком ужасе, в голове стали появляться иные мысли. Про сосуд колдун не сказал ничего. Значит, тот не представлял опасности? Или не был связан с потревоженным духом царицы?
Похоже, мне никогда не стать сказочником.
В тот вечер Мисаил так и ушел ночевать к Илгизару. С ним, конечно, увязался обрадованный Баркук, охваченный желанием увидеть заветную книгу сказок с картинками. Признаюсь, мне и самому хотелось ее посмотреть. Персидские книжники не так строго соблюдают предписание, запрещающее изображать людей и животных, поэтому их манускрипты часто украшены красочными миниатюрами, подобными россыпи затейливых самоцветов. Можно представить, как роскошно изобразил искусный художник мир волшебных сказаний.
Утром Баркук вернулся один. Сказал, что Мисаил с хозяином чем-то занимаются в лаборатории. Похоже, мой спутник уже начал скучать по Каиру. Наверное, пора было собираться в обратный путь. Поручение деда я выполнил – жалобу о пропаже брата подал. Кроме того, забрал его имущество и даже смог выгодно продать оставшийся ладан. Утром как раз приезжал Симон, чтобы получить его, вручив мне заемное письмо с подписью и печатью митрополита Киевского и всея Руси Алексия. Злат заверил меня, что старый Касриэль на обратном пути с радостью обменяет его на звонкую монету.
Он вернулся от эмира, к которому ездил вместе с Симоном. Доезжачий предстал по этому случаю во всем великолепии. Облачившись в красный шелковый халат, шитый по вороту и подолу мелким жемчугом, с золотым поясом, пожалованным за заслуги самим ханом и дававшим его обладателю наивысший почет, он даже посох не взял, чтобы разговаривать, положив ладонь на рукоять сабли. Несмотря на всю эту грозу и великолепие, Злат не надел на грудь ту самую золотую пайцзу. Видно, хотел подчеркнуть, что посещает эмира не по службе, а по дружбе.
По делам к нему ходил Симон. Предъявив грамоту митрополита, он уведомил главу улуса Мохши, что до Москвы долетели слухи, будто в этих краях имеется христианский монастырь, никаких прошений о котором в епархии не было. Грамот ему тоже не выдавалось, вот и выходило, что православного монастыря, находящегося под рукой митрополита (и, следовательно, под охраной ярлыка, пожалованного церкви ханом Джанибеком, да продлится его царствование), не существует. Заодно Симон попросил светлейшего эмира проверить, не скрываются ли там люди, которые находятся под судом и в ведении православных архиереев, но бежали с мест, им указанных: монахи, священники и иные слуги.
После этого озадаченный правитель попросил совета у гораздо более умудренного в таких щекотливых делах столичного гостя Злата.
Привычный больше к загонной охоте в степи вояка был склонен и здесь поступить так же. Нагрянуть с отрядом в пещеры, взять под стражу всех обитателей, подвергнуть каждого строгому допросу. Злат посоветовал проявить осторожность: послать к подземным обитателям приказ прибыть к эмиру для переписи, пригрозив за неявку строгой карой. А в лесу устроить засады, чтобы переловить тех, кто попытается удрать. План эмиру понравился, нужно только было сохранить все в тайне.
Чтобы не привлекать внимания, решили отправить отряд стражи с сотником на Рязанскую дорогу для осмотра мостов и караулов. Через два дня этот же отряд, не заезжая в город, должен был потихоньку вернуться в лес и скрытно обложить подступы к пещерам.
Узнав про это, Туртас сразу засобирался домой:
– За два дня как раз успею, не спеша. Прихвачу своих собачек для такого дела. Помогу стражникам ночью тропки караулить.
– Старый охотник, – одобрительно молвил ему вослед доезжачий, когда Туртас выехал на дорогу. – Какую только дичь не переловил на своем веку. Даже тигров в стране великого хана в Ханбалыке. Когда-то был у хана Тохты любимым соколятником. Вот такой же золотой пояс имел: не всякий темник может похвастать.
