— В былые годы франки тоже все сюда ходили, — косясь на одежду Мисаила, поведал хозяин, — Как раз за моей баней жили. Где пустырь сейчас. Там был венецианский квартал.
Я с удовлетворением отметил, что уроки во время пути дали свои плоды — стал немного понимать кипчакскую речь. Однако говорить здесь можно было на греческом. Бывалый хозяин отлично знал и его.
Как полагается в хамаме здесь был свой цирюльник с великолепными бритвами. Я не мог отказать в удовольствии срезать застарелые мозоли на пятках, заодно попросив обрить Баркука, впервые в жизни почувствовавшего, какой нежным бывает стальное лезвие в искусных руках.
Цирюльники всегда отличаются отменной разговорчивостью, но этот, в отличии от Саф ад-Дина, не знал греческого языка. Поэтому, орудуя над моими пятками, он без умолку болтал с Мисаилом, который, завернувшись в большую льняную простыню, неторопливо отхлёбывал щербет, сделанный из каких-то здешних ягод. Говорил слишком быстро и суть разговора ускользала от меня. Понял лишь, что Мисаил не терял время понапрасну, искусно подогревая словесный пыл собеседника осторожными вопросами.
Скорее всего, Омар год назад тоже побывал в этой бане, вот так же болтая здесь с цирюльником. Опытный торговец, часто имевший дело с придворными и знатью, он хорошо знал кипчакский.
Первое впечатления от Таны оказалось обманчивым. В этом маленьком городе за год побывало столько купцов, моряков, караванщиков, корабельщиков и просто путников, гонимых судьбой по лику земли, что упомнить одного из них было очень трудно.
Мы пробыли в бане ещё довольно долго. Думаю Мисаил нарочно дождался пока уйдут греки, чтобы немного переговорить с хозяином в стороне от чужих ушей. Я слышал, как он о чём-то его спрашивал на непонятном мне языке. Видимо, многолетнее соседство с кварталом франков не прошло даром для Саф ад-Дина. Поживешь на перекрёстке торговых путей, поневоле станешь многоязыким.
Зачем вот только Мисаилу понадобилось выходить для этого в другую комнату? Греки ушли, я всё равно ничего не понимал.
Когда вернулись на постоялый двор стол уже стоял накрытый. Бросалось в глаза, что здесь не тратились на дорогого повара — всё было сытно, но просто. Без затей. Жареное мясо, запечённая рыба, румяные лепёшки. Горой на больших блюдах. Даже тарелок для гостей не поставили. Лепёшки напекли большие, с углублением посередине — спокойно накладывай себе туда еду с блюда. Подали и дорогое вино с Кипра. То самое, королевское, которым торговал наш весёлый друг Савва.
Меня удивило, что стоило оно здесь столько же, сколько в Константинополе. Оказалось ничего необычного. Его доставляли прямо с Кипра, без посредников. Туда каждый год отправлялось немало местных купцов, привозя обратно сахар, которым славился этот остров.
Хозяин жаловался, что сейчас стало хуже из-за войны. Мне снова пришлось выслушивать историю про ордынских купцов, плывших на генуэзском судне и попавших в плен к венецианцам. Оказалось, что среди них были знакомые нашего хозяина. Несмотря на это, к венецианцам он относился с сочувствием. Даже взгрустнул немного, вспоминая времена, когда они ворочали делами в Тане:
— Как погнали их двенадцать лет назад, так торговля в разы ухнула, — вздыхал он, — Раньше каждый год целый караван судов прямо из Венеции сюда приходил. Весь город был в их чепцах. Разговор слышался едва не чаще кипчакского. Корабли вставали на причал в море, там неподалёку от устья реки есть специальная пристань для больших судов — Паластра. Кораблям хорошо, а людям не очень. Коса в море, для жилья не очень удобно. А на самих кораблях сами знаете какое житьё. Потому все кто мог, съезжал в Тану, по местным постоялым дворам. Благо жизнь здесь недорога.
Прелести жизни постоялых дворов Таны красовались на столе: жаренные бараньи ноги, запечённые говяжьи лопатки. Изыск всему этому придавало обилие перца. Кажется самым утончённым кушаньем хозяин считал почки на вертеле. Их принесли отдельно, с особой значительностью. Мой вкус был полностью покорён здешней рыбой. Ещё с тех пор, как я впервые попробовал её в Матреге. Огромные, нежные куски без малейшего намёка на кости, которые обычно досаждают любителям рыбных блюд, они едва помещались на лепёшках и таяли во рту словно сахарные.
— Чего же вы их прогнали? — прервал Мисаил сладкие воспоминания хозяина.
— Не я же, — сердито вздохнул тот, — Нашему брату, простому смертному такое не под силу. Здесь тогда целая война была. Не базарные же стражники штурмовали стены. Войско из степи пришло. Дело нешуточное — большого человека тогда убили. Самого старого Омара-Ходжу. Он ещё у хана Узбека в большой чести был. А кто убил? Самый негодный проходимец. Андреоло. Из Венеции. Он у меня на дворе часто околачивался. Любил хвост распускать, что твой павлин, да платить прижимист. Говорили потом, что попался на каком-то мошенничестве. Омар-ходжа его пристыдить решил. За свою доброту и поплатился. Разве с такими людьми разговоры разговаривают? Нужно было сразу нукеров звать и под замок. А так — вон чего вышло…
