По лицу наиба пробежала улыбка облегчения. Похоже он услышал то, что хотел. Это хорошо. Ведь решение эмира, когда он вернётся, будет во многом зависеть от доклада этого человека. Самое время завоёвывать его расположение.
— Мой дед много лет поставляет благовония жёнам самого султана. Вот этот аромат особенно любила великая царица Тогай. Думаю, твоя супруга тоже оценит его по достоинству.
Я протянул флакон. Однако реакция наиба оказалась неожиданной. Он сразу насторожился, внимательно уставившись на подарок. Осторожно, словно опасную вещь, взял флакон и спросил, поднеся его к лицу:
— Наверное это редкость, которую нельзя просто купить в лавке на базаре?
Пришлось изобразить насмешливое негодование:
— Такую вещь вообще нельзя купить. В своё время это благовоние покупала лишь царица Тогай. После её кончины мой дед только дарит его. Избранным. Женщины ревнивы и ценят исключительность.
— В прошлом году мне рассказывала про это благовоние моя жена. Им хвасталась в бане жена одного эмира.
Мне не было нужды скрывать волнение. Вскочив, я воскликнул:
— Значит его подарил мой брат! Я его ищу!
Наиб мягко улыбаясь, бережно взял меня за руку. От былой настороженности не осталось и следа:
— Теперь всё встало на свои места. Что ты собираешься предпринять?
— Прежде всего подать эмиру просьбу выяснить судьбу моего брата.
Наиб удовлетворённо кивнул:
— Можешь рассчитывать на его всемерную поддержку. Но сразу могу сказать, вряд ли он сможет чем помочь. Купец Омар из Каира (так ведь звали твоего брата?) уехал из Таны осенью и больше ничего о его судьбе мы не знаем. Подорожная грамота ему была выписана в город Мохши.
Он наклонился ко мне и зачем-то таинственно понизил голос:
— Дошли известия, что он пропал.
— Пропал? По пути?
— Он благополучно добрался до Мохши и пробыл там некоторое время. Потом исчез. Что с ним стало неизвестно. Я ведь уже говорил, что Хаджи-Черкес вряд ли сможет чем помочь. И это совсем не потому, что мы безучастно относимся к судьбе твоего брата. Исчезновение иноземного купца очень важное происшествие. Особенно, когда у него нет здесь родственников или земляков, которые подают жалобу. В таком случае защитником интересов человека, который вполне вероятно мог стать жертвой преступления, является сам хан. Насколько я знаю об исчезновении египетского купца Омара эмир Мохши докладывал самому Джанибеку и тот присылал специального посланника с золотой пайцзой расследовать это дело. Знаешь, что такое золотая пайцза? Это доверенность самого хана, перед которой даже эмиры склоняются в знак послушания.
— Выходит мне нет смысла подавать прошение? Коли расследование уже проводилось.
— Это решать тебе. О судьбе своего брата ты вряд ли узнаешь больше, чем я сейчас сказал. Но ведь тебя, наверное, интересует и судьба его имущества. Помнится он привёз с собой очень большой груз ладана. Запись есть у Ак-хожи на таможне. Если мне не изменяет память этот товар был оценён в пятьсот сумов. Я хорошо это запомнил, потому что тогда возникли проблемы с оценкой. Были разные мнения. Кое-кто говорил, что этот ладан в Царьграде стоит в два раза дороже. В конце концов решили брать пошлину весом. Потом полученную долю мне приказали отправить в Гюлистан. Ко двору.
Значит про то, что Омар занял большую сумму денег, наиб не знал. Как не знал и того, что выручку за ладан он отдал приехавшим с ним купцам. Тем не менее мысль поинтересоваться судьбой его имущества показалась мне здравой.
— В любом случае всё решать будет хан, — подытожил собеседник, — Хаджи-Черкес просто перешлёт ему твоё прошение. Скорее всего, Джанибек велит разобрать твоё дело эмиру Мохши.
— Это далеко? — сразу тоскливо засосало у меня под ложечкой.
— Недели две-три пути, как повезёт. Сейчас на реке большая вода, идти против течения тяжело.
После чего он велел привести Мисаила. Меня это несколько удивило. Я ведь даже не просил.
Тот был бодр, свеж и совсем не выглядел испуганным или подавленным. Наиб не мешал нам общаться, не вмешавшись в разговор ни единым словом. Но из комнаты не вышел. И корзинку с провизией осмотрел.
Мисаил сказал, что у него всё в порядке. Как только он сказал про свою татарскую родню с ним стали обращаться, с величайшим почтением.
— Как дедушку твоего звали? — вспомнил я, — Здесь это, по всему видно, очень важно. А я припомнить не мог. Сказал только, что важный вельможа.
— Урук-Тимур. А сына его звали Мохаммед-ходжа.
Когда Мисаила увели, наиб осторожно пояснил:
— Мохаммед-ходжа был здесь эмиром. Как теперь Хаджи-Черкес. А Урук-Тимур был начальником ханской охоты. Третий человек после беклярибека и везиря.
Про нынешних родственников Мисаила он почему-то не обмолвился. Нетрудно было заметить, что он чего-то опасается.
— У меня к тебе просьба, — вымолвил он, наконец, — Не выходи пока с постоялого двора. Не нравится мне вся эта история.
— А уж как мне она не нравится! — не удержался я.
Наиб не принял шутливого тона. Он остался серьёзным и даже посуровел:
