Над степью вставало солнце и в свои права вступал новый день. Ночные тени таяли в последних прибрежных кустах и овражках, уступая место свету. Никому не ведомо куда они прячутся. Но они не исчезают. Наступит ночь и они вернутся.
С тех самых пор, как я покинул Александрийскую гавань, меня не оставляло чувство, будто я погружаюсь всё время в какой-то неведомый мир.
Сначала я обратился в того самого плывущего по морю, которого нельзя уже считать живым, но ещё рано причислять к мёртвым. Среди бескрайней водной пустыни между небом и пучиной, от которой отделяла лишь хлипкая деревянная доска, не ощущались расстояния. Даже само время стиралось, превращаясь в один бесконечный день, когда всегда одно и тоже. Из-за горизонта поднимались далёкие острова и чужие берега, выплывали горы, города и другие корабли. Реальный же мир был всегда ограничен палубой под ногами. Всё остальное казалось сказкой, некогда рассказанной мореходом Синдбадом, а теперь воплотившейся воочию из давних снов.
Этот мир был един и в нём было рукой подать до самых волшебных островов и до родного дома. Казалось вот так же внезапно может выплыть из моря разрушенная башня древнего маяка, мутное устье ленивого Нила и пёстрый шум александрийского базара.
Когда я покинул палубу корабля и ступил на твёрдую землю, море сразу показалось бескрайней преградой, отделившей меня от далёкого Египта. Тяжелым грузом повисла на душу мысль о многих днях плавания, опасностях и страхах пути, который нужно было преодолеть, чтобы вернуться. Я почувствовал, что сошёл с дороги, которая ведёт домой. Степь была новым чужим и незнакомым миром, в который углубляешься день за днём словно в бездну. Однако и здесь была своя маленькая крепость, отделявшая от окружающей неизвестности. Корабль. Уютный и надёжный, как дом, ковчег, в котором ничего не менялось, кроме вида за бортом.
Теперь нам предстояло путешествовать верхом. Погрузиться в мир, который до сих пор мы только рассматривали с корабля или осторожно обживали во время ночных стоянок. Река снова показалась дорогой, связывающей меня с бесконечно далёким домом. И с этой дороги я опять сходил.
Когда мы уже выехали на высокий бугор, я оглянулся назад. Корабль, ставший теперь совсем маленьким, медленно взмахивая вёслами, плыл по реке, которая отсюда уже совсем казалась просто дорогой, зажатой зелёными берегами.
— Не оглядывайся, а то пути не будет, — окликнул меня ханский доезжачий.
Он придержал коня и поехал рядом со мной:
— Нужно смотреть вперёд, куда тебя ведёт судьба. А прошлое нужно удерживать в своей памяти, — и, усмехнувшись, добавил, — Особенно, когда оно ещё может встретиться снова.
Путь наш по прежнему лежал через степь. Но это была уже другая степь. Прежний бескрайний простор закрывал лес, то тут, то там покрывавший пригорок, или наоборот, укрывшийся в лощину. Дорога наша всё время шла открытым полем, но оно теперь редко уходило за горизонт. Лесные островки обступали нас со всех сторон, словно закрытые от посторонних глаз, загадочные крепости.
Привалы мы делали часто. Старый ханский слуга быстро уставал в седле и явно не спешил проявлять чрезмерное усердие к службе. Ехали больше шагом. После полудня непременно разводили костёр, варили в котле похлёбку из проса, куда добавляли вяленого мяса.
В первый же день Злат, размяв ноги после долгого сидения в седле и, усевшись на толстый войлочный коврик, поманил к себе Мисаила:
— Покажешь мне свой перстень? — и засмеялся, увидев настороженность в его глазах, — Вы что же думаете, наиб Хаджи-Черкеса не описал во всех подробностях всю эту историю, когда докладывал самому хану? Да и приятель мой Касриэль поведал обо всех новостях. Только перстень твой теперь всё запутал. Ясно же было, что если кто причастен к исчезновению купца, то он непременно обеспокоится вашим приездом. Теперь непонятно, Алибека вы привлекли или перстень. Пока что вами заинтересовался только Джанибек.
Злат долго любовался перстнем, поднимая его вверх и глядя, как сквозь камень проходят солнечные лучи.
— Дорогая вещь, — сказал задумчиво, — Царская. Простому человеку она скорее принесёт несчастье. Узнал что вчера, пока подслушивал? — неожиданно спросил он без всякого перехода, — Смотрю, ночь тёплая, а наш франк ближе к костру улёгся. Да и вино пить перестал.
— Увидел, как в вино что-то добавляют, вот и перестал, — не стал увиливать Мисаил, — Я в стороне сидел, в темноте. Мне было видно то, что не видели те, кто был возле костра.
— Молодец, — не повёл глазом доезжачий, — Только в зелье том, что вчера добавляли, ничего плохого нет. Просто оно пьянит сильнее. Так и называется «дух вина». Язык хотел развязать этому ромею.
— Чтобы выведать, что он знает про мазь императрицы Зои?
— А что? Вещь хорошая, — ухмыльнулся Злат. В глазах его заиграл хитрый огонёк, — Какая-нибудь стареющая карга душу отдаст за снадобье, которое может сохранить былую красоту. Как думаешь, а если мне самому омолодиться, тоже буду парень хоть куда? Побегаю на старости лет за красными девками?
