Просмеявшись, он заговорил совсем другим голосом:
— Про эту мазь этот самый купец Омар выспрашивал перед тем как пропасть. В Мохши. Я ведь там со многими переговорил, с кем он дело имел. Да и не я один. В Тане купец таких разговоров не вёл. Собирался ехать в Мохши за бобровой струёй и мускусом.
— У его деда в Каире целый сундук рецептов этой мази! — не выдержал я, — Он ещё один хотел прикупить?
— Омар рецептами никогда не интересовался, — добавил Мисаил, — Уж я то знаю.
— Мохши не всегда был захолустьем, — у Злата вообще, видимо, была привычка неожиданно перескакивать в разговоре с одного на другое, — Было время, когда именно там обретался хан Узбек со своим двором. Давно уже. Лет сорок тому. Он после того, как к власти пришёл, заговоров боялся. Вот и забился в северные леса, как медведь в берлогу. Так и просидел там десять лет. Мохши тогда расстроился. Мечети, дворец, богатых дворов знать понастроила. Опять же купцы, ремесленные люди. Послы чужеземные. Одного из них я как-то сопровождал по крымской дороге. Как раз вот этими местами и ехали. Так он всё спрашивал: «А чего это хан в такую глушь забрался?» Тоже, как ты на чащу всё озирался. Видно леса никогда не видел.
Псарь засмеялся по дружески и хлопнул меня по плечу. Глазастый, всё приметил.
— Ну и что ты ему ответил? — спросил я из вежливости.
— Что велели, то и ответил. Дескать очень любит хан лесную охоту. На медведей там, на оленей. Неудобную истину послам знать, не положено. Иначе лазутчики без хлеба останутся. Так вот была тогда у хана Узбека жена. Баялунь звали. Некогда ещё за его отцом замужем была. Тот молодым сгиб, а она ещё долго по гаремам моталась. К пасынку своему попала уже от тогдашнего хана Тохты. Да не просто попала. Во многом благодаря ей он сам и ханом стал. Долгая история. Тёмная и кровавая. Больше сорока лет прошло. После того, как Узбек ханом стал, он на этой Баялуни женился. Потом, когда ислам принимал, ушлые люди под неё подкопаться хотели. Дескать, незаконно мусульманину жениться на мачехе. — Злат даже хохотнул для выразительности деревянным смехом, — Только она такую тухлую рыбу вязанками ела. Хоть с головы, хоть с хвоста. Мигом собрала улемов, которые в один голос объявили, что коли отец Узбека был немусульманином, то брак его считается недействительным. Значит никакая ему Баялунь была не жена. Под конец жизни уже пробежала между ней и ханом чёрная кошка. Стали ссориться. И то сказать, трудно мужика удержать без постели. А годы своё берут. Тогда слухи ходили, что водилась она с колдунами, которые приворотные зелья варят. Ну и всякие алхимики и аптекари, что вечной молодостью занимаются, тоже в Мохши потянулись. Одного я сам знавал. Он в Сарае жил на Чёрной улице.
Злат снова прервал своё повествование, как обычно неожиданно и на самом интересном месте. Наверное в его душе умер великий сказочник, обреченный судьбой быть искателем истины. Я уже знал, что он непременно вернётся к этому повествованию, когда посчитает нужным. Это случилось уже вечером, на первой же ночёвке.
Ехали мы медленно и несколько всадников из свиты доезжачего давно ускакали вперёд и, выбрав место для ночлега, к нашему приезду уже поставили шатёр и нажарили мяса на углях.
После долгого пути и обильной трапезы тянуло в сон. Где-то во мраке кричали ночные птицы. Со всех сторон нас обступили звёзды, к которым улетали мерцающие искры от нашего костра. В эту пору, когда ты пребываешь между светом и тьмой, а душа между явью и сном, рождаются самые диковинные сказки. Страшные и манящие.
— С твоим отцом мне так и не довелось познакомится, — рассказывал старый псарь Мисаилу, — Он уплыл за море, прямо у меня из под носа. Зато много довелось про него узнать. Был он видать счастливым человеком. Женщины его любили. Даже к нам, за тридевять земель его услали из-за той самой красавицы, что тебе этот перстень подарила. А самому Санчо драгоценный плащ. Знатный плащ. Второго такого в Сарае не было, даже у самого хана. Из-за него парня чуть и не убили. Да видно любила его та, кто плащ дарила. Он же его и спас. Так приключилось, что убить Санчо собрались сразу двое. Вот их этот плащ и попутал. Один нарядился в него, а второй и обознался. А сам Санчо в чём мать родила ноги унёс. И смех, и грех.
— Отец рассказывал, — кивнул Мисаил.
— Потом отец твоей матери долго её след искал за морем. Был он большим человеком, начальником ханской охоты. Второй человек после беклярибека. Это потом уже вторым человеком стал визирь. А тогда войско и было государством. Не зря оттуда и имя повелось — Орда.
— Он приезжал к нам в Египет.
