— Потому что я его не вынесла...
Сама же и улыбнулась своей нелепице. Девочка. Она не виновата, нет. Она еще учится.
В выводах суда есть моменты бесспорные. Так, в записку комиссии партийного контроля, например, вкрались ошибки, которые повторила и газета. Есть моменты весьма спорные и совсем сомнительные. Суд выносит решение о непричастности Пашукова к помещению Журавлева в психбольницу (очевидно, председатель правления садоводческого товарищества совершенно случайно оказался в то утро в милиции и случайно передал папку с жалобами милиционеру). Но в принципе-то: законно или нет поместили Журавлева в психбольницу? Ведь именно законность этой акции обосновывал Широков и в исковом заявлении, и в выступлении на суде. Судью эта история не заинтересовала. Кто такой Журавлев? Кому он нужен, Журавлев?
Суд вынес решение: газете перед истцами извиниться.
Газета извинилась. Но одновременно она вернулась и к тем моментам, в которых считает себя правой. Журавлеву посвящена уже половина статьи, проблемы в садоводческом товариществе остались все те же.
Сдав окопы, газета оставила за собой рубежи.
«Крымская правда» все это время не только защищалась, но и атаковала по всему правоохранительному фронту. Она публикует в течение года серию разоблачительных статей под рубрикой «Перед лицом закона». Правоохранительные органы реагируют нервно.
Вся область следит за откровенной затяжной войной «Крымской правды» и правоохранительных органов.
А что же областной комитет партии? А там разные секретари — кто-то курирует газету, кто-то эти самые органы.
Молодой секретарь обкома партии Л. Грач собрал тех и других. Журналисты — его подопечные, он сказал: «Прекратите пикироваться! Виновата газета — накажем газету. Но прежде поставьте точку в истории с Журавлевым». И правда, какая может быть истина, если человека забыли.
Прошло немного времени, и уже другой секретарь обкома партии сказал редактору «Крымской правды» В. Бобашинскому: «Извиняйтесь перед истцами. Еще раз извиняйтесь».
Владимир Александрович работает уже при пятом «первом», достоинства не терял. Он ответил: «Нет». А что другое он мог ответить, если до сих пор никому даже в голову не пришло извиниться перед Журавлевым.
Ну, кто такой Журавлев. Кому он нужен, этот Журавлев. Он маленький заложник в этой большой войне. Да и правление «Труда» тоже стало заложником по ту, другую, сторону.
Чем они заняты! Там, на верхних этажах.
В Симферополе одна мафия мстила другой, подогнали машину к дому, когда выносили взрывное устройство, оно взорвалось. Машину — «Жигули», семерку — разорвало пополам, половинки разлетелись. Обшивки сиденья болтались вдали на верхушках акации; резиновые дверные уплотнители висели на ветках, как лианы,— никто их даже не снимал, уже при мне две недели висели. Останки преступников рассеяло, извините за натурализм, — уши валялись во дворе соседнего угольного склада, никто ничего не убирал.
Также во время моего пребывания в Крыму в Саках прорвало городскую канализацию, нечистоты хлынули в море, их понесло к Евпатории.
В воскресенье татарское население устроило огромный митинг.
Это все, повторяю, при мне. Крым, как слепок всей страны. И проблемы те же — правоохранительные, экологические, национальные. «Знаете, сколько у нас, в комиссии партийного контроля, скопилось реабилитационных дел, начиная с 1930 года?» — сказал С. Чистов. И назвал цифру — 15650. 15 процентов, из этого числа обвиненных были приговорены к высшей мере.
Сколько забот, сколько для всех дел — невпроворот.
И чем же они, на всех этажах, заняты...
Перед Журавлевым никто даже не извинился.
Жили, работали. Ушли на покой, обрели желанную свободу и землю. И как они всем этим распорядились... Они начали все сначала, как при прежней жизни, соорудив, воссоздав все прежние опоры и стальной каркас. Прав был поэт: «Не первый раз, мечтая о свободе, мы строим новую тюрьму».
Самое печальное, что это было неизбежно. Так они жили прежде, всегда, всю жизнь, и когда им сказали: живите иначе — они не смогли. Их связывала с прошлым вся старая система ценностей, где истинное и мнимое так часто было перевернуто. Они — и творцы, и жертвы прошлой несуразной жизни.
И те, в правлении,— тоже жертвы. Только они не понимают этого, потому что — у власти.
Инвалиду Журавлеву помочь нельзя — в этом его трагедия.
Кого опаснее всего критиковать? Принято думать — начальство, и чем крупнее, тем опаснее. Нет. Крупное начальство, если оно умное, критику поймет. Если обидится, у него других забот полно, чтобы долго мстить. Но главное — крупное начальство само живет не без опаски, потому что над ним есть другое начальство.
Опаснее всего критиковать пенсионеров, которые прежде испытали власть. Им на пенсии кулаком стучать — наслаждение. Возможности остались: бывшие связи, влияние. И сил, и энергии еще полно. Времени свободного — 24 часа в сутки. И никакого начальства над головой, никаких границ. Удовольствие: как бы продляешь бывшую свою кипучую жизнь.
Правы — не правы, ничем не рискуют.
