Для Широкова писать опровержения, заявления, справки — словно физзарядка для поддержания формы, он чувствует упоение в бою. Извинение «Крымской правды» ему не нравится, он собственноручно составил текст извинения для газеты и отправил в редакцию с требованием опубликовать. Газета от услуг отказалась. Широков (естественно, с компанией) планирует новый суд.
Как я слышал, снова в который раз должен меняться устав товарищества. Все ограничения на вступление снимаются. Если так, участникам войны никаких преимуществ. Товарищество открыло свой счет.
И тактику, и стратегию Широков планирует четко: «Будем теперь ставить вопрос об отделении от собеса. Сами — хозяева!».
Добьется, я убежден, он всего добьется, если очень захочет. Я думаю, он и от Генерального секретаря КПСС добьется личного ответа на свои письма. А если нет, и на него, на Генерального, найдет куда пожаловаться. Танк.
Но почему? Почему так? Широков с группой открывает двери руководителей области, а Журавлеву до начальства, как до Бога. Иван Михайлович дал большую телеграмму на имя президиума Съезда народных депутатов, этот Съезд недавний очень его обнадежил, и он описал все свои мытарства. Телеграмма вернулась в Крымский облисполком, оттуда — в горисполком, оттуда — в райисполком. А потом?
В один из поздних вечеров я из гостиницы, как условились, позвонил Журавлеву.
— У меня сейчас комиссия из райисполкома — двое,— сказал он. Странной показалась мне комиссия в такой час. Попросил проверяющего к телефону. Представился. Отвечал молодой человек, фамилию назвал не сразу, со смущением.
— Бутейко. Мой телефон? Нет телефона... И кабинета нет... Да я вас сам найду. Кто второй со мной? Потом скажу...
Не нашел меня, не позвонил. И я его найти не смог. Но в центральном райисполкоме города выяснил. Оказывается, буквально накануне, вчера, в Симферополь приехал из Киева студент-практикант. Ему и поручили проверять жалобу Журавлева. Мальчику, только что одолевшему второй курс юридического факультета Киевского университета, поручили поставить точку в деле, которое не могли распутать обком партии и облисполком, областная прокуратура и областная милиция во главе с генерал-майором.
В одиннадцатом часу вечера мальчик и отправился к Журавлеву, для интереса прихватив с собой знакомую девочку.
За эти четыре года, минувшие со дня пребывания его в психиатрической больнице, многое изменилось. Крутя перевели в другой район города: был зам. начальника райуправления милиции, стал — начальником, к нему вскоре перешел и Ермилов. Обоих повысили в званиях.
Жена Журавлева в прошлом году умерла. Он один остался на всем свете.
Открытки поздравительные по праздникам ему никто теперь не посылает. И школьники перестали его навещать. А кто их к нему, к «психу», пустит?
...Мы стоим с Иваном Михайловичем на кладбище, у могилы Лии Мироновны. Последнее время она замкнулась, у нее начался склероз. Ирония судьбы: в городе достаточно бригад «скорой помощи», но за ней приехала как раз та, которая забирала когда-то Журавлева. И Журавлев, и врач друг друга узнали.
— Я вечером навестил, она в сознание пришла. Опять о Москве заговорила, все хотела съездить туда. Я говорю: «Ты выздоравливай. Я уже билеты взял». А утром пришел, мне говорят: «Она в морге». В квартиру гроб не входит, там простенок, и зав. моргом разрешил: «Пусть лежит, сколько хочешь». Я решил похоронить ее в военной части кладбища, место очень хорошее — все-таки она раньше на военном заводе работала, и брат ее, танкист, там же лежит. Военком города разрешил, похоронное бюро разрешило. А начальник кладбища тянул-тянул: «У нас некому могилы копать». Потом подумал: «Иди, подожди в коридоре». Жду. От начальника вышел ко мне мужчина: «Иди на ворота, договаривайся». А на воротах мужики, как я: «Зачем тебе это, тыщу заломят». Я опять к начальнику, он говорит: «Тогда хорони с панихидой». Это дорого, но это все же государственная цена, не леваки, и я согласился.
...Все-таки они победили Журавлева — те, кто в правлении его товарищества, они доказали ему, что — правы.
Старик заплатил за памятник жене и за ограду 196 рублей и стал ждать — неделю, другую, месяц, два, три... Он ходил в облкоммунхоз, в мастерские комбината. Старику отвечали: «Выполним». И он опять бесконечно ждал, и опять ходил со своей палочкой.
И не выдержал. Сдался. Левакам, которых всю жизнь презирал, заплатил унизительно 250 рублей за памятник. А на ограду денег не хватило.
— Я ограду уже и ставить не буду. Их все равно автогеном срезают, воруют.
...Что же это за общество мы построили, к чему пришли — ни пожить, ни отдохнуть в конце, ни в землю лечь как надо. Мы гибнем на собственных глазах, мы уже почти погибли... Долго ли еще все это и за что все это? Чем мы в мире хуже других — глупее, что ли, ленивее или Родину меньше других любим? За что?
Мы стоим у могилы жены. Справа огромное поле лаванды. Такая голубизна — душа замирает. Сразу за полем — садоводческое товарищество «Труд». Они оказались соседями: будущий коллективный цветущий сад и кладбище.
