– Видишь ли, – командору стало его даже жалко, – у нас принято величать только по торжественным случаям, вот на день рождения, к примеру. А так трубадуры обычно распевали баллады о рыцарских турнирах и славных походах…
– Понял! – обрадовался Харр, и никто не успел ни опомниться, ни уши зажать, как раздался снова чудовищный звук, в котором смешались свист, визг и дребезжание.
Несгибаемые колокольчики окрест полегли.
Неистовый исполнитель тихрианских народных напевов горделиво тряхнул цветными косицами и возопил:
Мона Сэниа наградила его благодарным взглядом, в котором при желании можно было угадать: «Ну, в прошлый раз я тебя, как видно, слишком близко забросила…»
Юрг угадал.
– Благодарю за несравненное удовольствие, – проговорил он, внутренне морщась, – звучало-то это донельзя фальшиво, – как-нибудь вечерком, когда дневные заботы будут позади, мы снова усядемся за общим столом, и тогда уж я научу тебя настоящим застольным песням. Идет?
– Обидно, коль не щас, – нахально возразил менестрель. – В весеннем краю, чтоб накормили досыта, придется от дыма до дыма горло драть. Одну бы…
– Ну ладно, одну так одну, – согласился Юрг. – У нас застольные песни звучат примерно так.
Он откашлялся, к собственному недоумению констатируя, что на самом-то деле ни одной застольной толком и не помнит; попытался найти поддержку у жены, но его взгляд натолкнулся на застывший лик, малоотличимый от каменного изваяния, о котором он так восторженно повествовал вчера вечером.
– Значит… Гхм… На-а-лей, выпьем, ей-богу, еще! Бетси, нам грогу стакан…
– Не, не! – замахал руками менестрель. – Так не пойдет. Где ж это слыхано, чтоб за честным столом, купецким аль воинским, похабель такую распевали! «Налей», вишь! Это ведь ты челяди прислужной наказываешь; а разве ж можно в песню слово вставлять, ежели оно к холую подлому обращено? Тебя ж объедками закидают, а то и кубком кованым приголубят! Нет уж, господин мой щедрый, пусть уж каждый своим делом занимается: ты мечом маши, а я песни буду петь величальные да веселительные.
– Ну будя хозяина-то хаять! – оборвала его Паянна. – То-то ты своим делом занимаешься, ишь оружжа за пояс напихал! Да еще, поди, сколь по хоронушкам заначил. Так что кончай хвост распускать, у князя к тебе, кажись, разговор был. Аль нет?
Она оборотилась к Юргу, уже было собравшемуся парировать тихрианские певческие каноны великорусской «дубинушкой», и он торопливо закивал, впервые, похоже, благодарный ей за то, что она привычно ухватила бразды правления в свои черные лапищи.
– Да вот отвлеклись мы малость, – проговорил он с несвойственным ему смущением. – А просьба-то у меня к тебе самая пустяшная: прежде чем на весеннюю Тихри податься, заскочи-ка ты на минуточку обратно на эту… Ала-Рани, где пропадал ты столько времени. Куда хочешь, хоть в город, хоть в лесок, хоть на островок безлюдный. И кого-нибудь из наших прихвати. От тебя и дела-то никакого не потребуется, а ему – глянуть разочек и место это запомнить, вдруг все-таки придется и в тех землях пошуровать на предмет поиска талисмана этого проклятущего. Ну как, согласен?
Из Харра словно воздух выпустили – поникли плечи, обвисли усы, упав на блюдо с печеными угрями.
– Только забывать начал… – прошептал менестрель.
Командор глянул на него сочувственно, понял: язык не повернется настаивать на своей просьбе. Но мона Сэниа вскочила, подбежала к опечаленному певцу, обняла его сзади за плечи.
– Что было, того не поправишь, друг мой, – заворковала она, невольно копируя интонации королевы Ушини, – только вспомни – сын у тебя растет. Время-то быстро летит, возмужает он, захочет на родину свою далекую глянуть, а как туда доберешься, если ты один дорогу указать можешь? Давай прямо сейчас и слетаем, ты в тот же миг назад вернешься, хоть сюда, хоть на Тихри. Только не раздумывай, прямо беремся за руки – и туда!
– Ну да, прямо так, полуголая! – запротестовал заботливый супруг.
– Сейчас снаряжусь!
– Да теплынь там… – пробормотал Харр, поеживаясь.
Выходило так, что его согласия больше и не спрашивали.
– Подь-ка сюда, – поманила его Паянна, направляясь к кухонному навесу. – У меня к тебе тоже наказ будет.
Менестрель поднялся и обреченно поплелся за воеводихой.
– Ты вот что, – басовитым шепотом наставляла она его на ходу, – с той землицы аларанской подавайся-ка прям в родимые края, пока еще каку хреновину на шею тебе не навесили. А как перекинешься в весенню-то оконечность дороги нашей, ушами не хлопай, почаще оглядывайся. Как до первой рогатки доберешься, прими вправо и чеши по полям, благо талых болот тебе таперича опасаться не с руки. Лётом перелетишь. Ни с кем не базарь, а то начнешь про меня али про супруга мово покойного выспрашивать – мигом тя лазутчиком с чужой дороги окажут, а тут уж – без суда в ближайшую колдобину рылом книзу, пока не перестанешь пузыри пускать.
