Трубка отзывается быстро, я говорю два слова, слышу в ответ пять или шесть, какая разница, сосчитаю потом. Дышу. Останавливаюсь напротив двери в ванную, захожу туда бесцельно, потянувшись на цыпочках, поправляю полотенца: какой-то был фильм, где злобный герой пинал героиню ногами за то, что края полотенец не параллельны полу[16]. Когда-то мы смотрели это кино вместе с Ним, громко смеялись в патетических местах, выглядел неубедительным и психопат-муж, и его красавица-жена, не подозревающая о наличии в Америке, например, полиции.
Поправляю полотенца, немного сгибаясь в пояснице от реальной, физической боли: вот это ярко-розовое с белыми цветами дарила Марусечка, Марусечка… как это возможно вообще.
Приходила ежедневно, лила слезы, утиралась моими ладонями, смеялась громко, чуть хрипловато, бросалась хохотом, как рисом в новобрачных, говорила всякое.
Запускала тонкие пальцы мне в рот и уши, переваривая мысли и отрыгивая лишнее… ты спала на моей подушке, я — на твоей, подглядывая друг другу в черно-белые сны.
Марусечка, ведь я просто все не так поняла? Скажи мне это. Когда родился мой младший сын, Савин работал в Норвегии, получив долгожданный грант, старший бесконечно болел бронхитами, деньги отсутствовали, ты появлялась с сумками, набитыми молоком, детскими смесями и антибиотиками. Через пару недель мне оплатили какой-то заказ, ты не согласилась принять долга: «Корми младенцев». Подарила детям выдающуюся по уродливости мягкую игрушку — Розовую пантеру. Обмани меня, Марусечка.
Все еще сжимая в руках кусок полотенца, я резко выпрямляюсь, больно ударившись лбом о зеркальный шкаф. Как же я забыла? Розовая пантера! Волнуюсь, пульс громко стучит в середине головы и живота. Сейчас выпроводить вежливо Полину, включить компьютер и немедленно удостовериться, что вся эта история — продуманная провокация, умелая работа в программах фотошоп и ворд. Ровным шагом возвращаюсь на кухню, соседка лениво листает свежий номер «Рыбалки и Охоты», явно не интересуясь предметом.
— Полина, — немного дрожащим все-таки голосом говорю я, — давай выпьем кофе и вместе выйдем. Мне надо за мальчишками, мама звонила…
— Ага, — соглашается она, — да без проблем. Выйдем вместе. Надеюсь, этот хер Ледорубов уберется уже. Наорется и уберется. Пинцет.
— Чем недоволен Ледорубов?
Я возвращаю джезвочку на огонь, бросаю в ступку две горошины черного перца, чтобы тщательно растолочь. Добавляю перец вместе с молотым кофе, заливаю холодной водой.
— Да всем! Просто удивляюсь самой себе, как умудрялась терпеть его так долго. Не мужик, а коллекция недовольств. Представляешь, возмущался тем, что я угощала его салатом из капусты, яблок и майонеза! Пинцет!
— Может быть, он не любит растительную пищу? Как это говорится? Мм… Ну как это говорится? Как?
— Что говорится?
— Говорится про это самое… разность вкусов.
— Кем говорится-то?
— Русским народом, кем! — Все-таки Полина очень непонятлива.
Наконец-то вспоминаю:
— Кому — арбуз, а кому — свиной хрящик!
— Да ничего подобного, — Полина морщит прямой нос. — Просто он вспомнил, что именно этот салат я подавала гостям три недели назад. Что там с капустой будет? В холодильнике? Вот и я не знаю…
— Так ты из-за капустного салата прячешься? — уточняю неизвестно зачем.
— Да при чем тут салат… Салат — это так… На Новый год напилась и рассказала Ледорубову про Этьена. Он пообещал меня убить, — буднично сообщает Полина, придвигая к себе чашку с кофе.
Я, слишком взволнованная новым предположением (Розовая пантера), чтобы сидеть на месте, расхаживаю вокруг.
— Я уже и с родителями его познакомилась. Этьеновыми. Нормальные старики. Малость сумасшедшие, так они все там… Сестра есть. Училка в школе. Изобразительные искусства… Ой, вот у меня в школе, — сбивается с французской темы Полина, — училка была, так это полный пинцет!
Она аккуратно облизывает краешек толстенькой кофейной чашки. Достает новую сигарету и крутит ее в пальцах.
— Русичка, короче, у меня была. Ольга Арнольдовна. Лет ей было страшно много, может, семьдесят. Может — восемьдесят пять…
— Ну конечно, восемьдесят пять.
— Или шестьдесят, какая разница. Так вот она дура была набитая — это что-то… Рассказывает: «В послевоенные годы я работала педагогом в Германской Демократической Республике. В небольшом цветущем немецком городке. Иду я поутру в школу, а все вокруг меня приветствуют: „Учителка прошла! учителка прошла!“»
Я смеюсь, немного прикрываю себе лицо рукой, чтобы не начать реветь, это у меня близко. Полина, дирижируя сигаретой, возвращается к Этьену:
— Сначала мы, значит, в Доминиканке встретились, — свойски сокращает соседка название Республики, — это первая была встреча… Потом он в Москву приезжал. Красная площадь и все такое. Через три месяца — в Питер. Петродворец, Павловск и что еще у них достопримечательного?
— Эрмитаж, — подсказываю я, — залп Авроры. Летний сад.
