Анфиса оказалась очень ценной знакомицей, она представила неграмотной Урсуле СВЧ-печку, пароварку, электрогриль и прочее, а также научила варить яйцо. Оказывается, если не спеша пропеть все куплеты песни «По диким степям Забайкалья», то пройдет ровно три с половиной минуты — время, необходимое и достаточное для «в мешочек». Анфиса особенно настаивала, чтобы они несколько раз спели хором, чтобы Урсула «как следует усвоила темпы», и они спели.
Анфиса приходила через день, убиралась и готовила по списку, прилагаемому Господином к конверту с зарплатой. Урсула с благоговением взяла в руки квадратный небольшой листок, прочитала: «Щи с кислой капустой. Котлеты. Гречневая каша». Действительно, был неприхотлив.
Анфиса обитала в соседней, еще не расселенной коммуналке, в двух комнатах со страшно древним отцом — на Урсулин взгляд, ему было никак не менее ста лет. Древний отец был печа-
лен, Анфиса пыталась его развлекать, заставляла гулять, есть овощи, слушать программы по радио и обсуждать их.
Господин мог называть Урсулу «моя нахальная рабыня», лично тереть морковку на яркой пластмассовой терке и заставлять съедать с подсолнечным маслом. Господин мог варить кофе в латунной турке с тяжелым дном, украшенным пентаграммой — знаком качества советского образца, и выливать Урсуле на живот. Он варил прекрасный кофе, предварительно карамелизировал сахар, добавлял свежемолотого черного перца.
Морковку Урсула съедала с отвращением, от кофе на животе могла сразу улететь, тем и были хороши термальные воздействия: как правило, в ожидании сабспейса[12] все равно требовалось терпеть боль, преодолевать барьер.
Прокусывать губы, прокусывать язык, глотать кровь, покрываться потом под веревками, скользящими по мокрой горячей коже, впиваться ногтями в ладони, если такая возможность предоставлялась, и считать, считать — минуты, взмахи плетки, пальцы в твоем влагалище…
Число могло быть разным.
Сто ударов мягким флоггером, пятьдесят ударов «кошкой», тридцать — ременной плетью, пять — палачевым кнутом[13].
(Знакомое возбуждение объемными и живыми концентрическими кругами уже распространяется от специальной точки в районе аккуратного пупка.)
Десять минут с металлическими зажимами на сосках, двадцать минут — с бельевыми прищепками, иногда тридцать.
(Круги методично оглаживают ребра, малые берцовые кости, нежное сочленение лона и дальше.)
Руки, заведенные за спину, тщательно связаны в запястьях и соединенных локтях. Ноги, перекрещенные в лодыжках, затянуты веревочными петлями в коленях и щиколотках. Ограничение свободы, полная неподвижность. Это тридцать минут. Или шестьдесят. Или сто двадцать.
(Концентрические круги настойчиво щекочут большую кривизну желудка, малую кривизну желудка, резвятся в малом тазу, воздух вокруг превращается во что-то.)
Пятнадцать, двадцать, сорок секунд — простая бельевая веревка на шее.
(Первый оргазм — маленький взрыв, несчитано солнц под твоими веками, несчитано тьмы внутри этих солнц.)
А пальцев максимально может быть только пять. Так уж устроена человеческая ладонь.
(Вспухают и растекаются по лицу губы, извергаются водопады слез — температуры тела.
Тела — твоего недавнего вместилища.)
Хороши сабспейсы — недолгие, но такие кругосветные путешествия. Прорывая оболочки, находишься снаружи. С наружи? Где твоя наружа, Урсула?
Такие чудные игры с измененным сознанием, такие захватывающие полеты, такие крутые виражи, такие дальние заплывы, такие глубокие погружения…
Такие неожиданные картины, такие неизвестные оттенки синего, такие нежные прикосновения, такие волшебные звуки…
И совершенно не требуется считать. И так прекрасно — просто дышать. Ловишь освобожденной рукой за узкий хвостик проплывающую рядом мысль с небольшими крыльями: счастье — это просто дышать.
Открываешь глаза, придумываешь названия неизвестным оттенкам синего, вспоминаешь прекрасные невозможные события, которые никогда не происходили, но почему-то сделали тебя иной.
Но, разумеется, это совершенно не Lifestyle. Просто action[14].
В субботу утром Урсуле не хотелось вставать, вылезать из-под теплого одеяла, большая кровать стоит у окна, в окне всесезонный мелкий дождь и холодный март. Урсула нарочито громко вздохнула, уселась по-турецки. Господин спал. Урсула вздохнула еще громче и немного подвигалась, создавая помехи. Господин открыл глаза. Посмотрел на нее. Оценил ситуацию.
— Нет-нет, собирайся на учебу…
Урсула разразилась серией таких горестных стонов, что, будь они гирьками рыночных торговцев, потянули бы килограммов на двадцать.
— Неужели ты думаешь, что я сейчас встану и отвезу тебя? — удивился Господин, приподнявшись на локте. — В свой выходной день? Первый за черт знает сколько времени?
Урсула потупила глаза, как и положено хорошей, послушной рабыне.
— Нахалка, я же говорю. — Господин натягивал джинсы.
— Может быть, завтрак? — приличествующим случаю голосом спрашивала Урсула, раскрашивая глаз.
— Да нет, не надо, — отвечал Господин, — спасибо, но я приеду и еще буду спать. Причем долго.
