— Точно, — девушка уставилась в одну точку и закивала головой, — не носила и откажусь от этой глупости.
— Отлично! — заметно обрадовался Симон и неуклюже выбежал из детской.
— Ходить босиком? — посмотрела на Мону. — Может, лет двенадцать назад дороги и были чище, но сейчас я явно столкнусь с неудобством.
— Все привыкают — и вы привыкнете, Ребекка, — ответила ей служанка.
Почти всю первую октябрьскую школьную неделю я, будучи уже одиннадцатиклассницей, провела одна в уборной, куда обычно сбегались все курящие нашего клуба «непонятых», который мы придумали три года назад на большой перемене у мусорных баков.
— Не «неудачники», не «обузы», не «подсосы», а «непонятые», — говорил Оливер — самый старший и главный из нашей потасовки — перешнуровывая свои столетние кеды.
Когда люди с насмешкой называли меня «принцессой», а другие делали такие движения руками, будто «надевают корону», мне пришлось подружиться с ребятами того столика, куда садиться считается постыдным действием.
— Почему «непонятые»? — спрашивал Николас, чьё нахождение в этой группе мы тогда никак не могли обосновать. — Почему не «не такие как все»? — он был самым младшим из нас и любил задавать никому не нужные вопросы, из-за чего получал по шапке.
— Потому что мы такие, как все, но на ранг выше, — отвечала Стефана, ударяя его в затылок ладонью, — поэтому нас не понимают, — сидя на крышке одного из баков.
— Что скажешь ты? — спросил Оливер, повернувшись ко мне, пока я сидела на земле, опираясь о каменную стену.
— Чем мы будем заниматься?
Я считала своё умение врать суперспособностью, о которой печатают комиксы, лежащие у Арнольда под кроватью в тайне от отца, ведь я могла врать, не краснея, и быть на вершине айсберга, пока чаши весов сами не перевернутся, а я не окунусь под воду. Как— то раз я рассказала об этом Стефании в шестом классе во время рисования, пока сидела без рисунка, ведь «карандаши отобрали ребята постарше и переломали пополам», а та решила, что это будет отличным поводом для мести тем, кто нас не понимает.
— Ты, — Стефана схватила меня за плечи, спрыгнув с мусорного бака, — будешь нашими глазами и ртом, а мы — твоими руками и ногами.
— О чём ты? — испуганно прокричала я.
— Каждый раз, когда будут делать больно нам, мы будем делать больно в ответ.
Такое понятие как «пранк» описывало всю нашу деятельность с восьмого по одиннадцатый класс. Регулярно, раз в год, мы устраивали потасовки на территории школы: в уборной, когда вкинули горящий рулон туалетной бумаги в кабинку вредной двенадцатиклассницы, любящей называть Стефану «оборванкой», на площадке для спортсменов, когда наполнили баскетбольный мяч десятиклассников краской, разлетевшейся на лица и одежду всем тем ребятам, которые сломали детский велосипед Николоса, в столовой, когда подмешали в суп пять пачек слабительного всей школе, пока все распространяли обнажённые фотографии Оливера. И сколько бы страшных дел мы не творили, за всех говорила я — и тогда нам верили. Но что касается меня?
Лист календаря остановился на первом понедельнике октября — на дне, в который мы с заснувшим Арнольдом были пойманы с поличным мамой.
— Я не ожидала такого от вас! — кричала она, придерживая упавшую лестницу, по которой мы спускались вниз. — И теперь я не удивлюсь, что это происходило и не раз!
— Держи лестницу крепче, — недовольно сказала я, наблюдая за тем, как мама агрессивно махает руками.
— Элиза! — привычно для меня рявкнула она.
Спустившись, я отряхнула себя от пыли, а затем — Арнольда, чуть открывающего глаза, и, как ни в чём не бывало, прошлась вдоль второго этажа, схватив за руку брата, зевающего и еле-еле перебирающего ногами по скрипящим балкам.
— Вы не хотите объясниться? — спрашивала недовольно мама, идущая по нашим следам.
— А что объяснять? — ответила вопросом на вопрос я, спускаясь по ступенькам и придерживая чуть падающего Арнольда.
— Элиза! — снова рявкнула она.
После чего мы молча прошлись на кухню, и я, усадив брата на стул у барной стойки, взяла стакан, куда стала наливать воду, а мама, скрестив руки, с недовольным видом стала ждать оправданий нашему прогулу. Открыв аптечку, я достала пачку таблеток и одну из них вкинула в стакан — послышался звонкий звук «ш— ш— ш».
— Посмотри на него, — указала на втыкающего в стакан с открытым ртом Арнольда, — он же не здоров.
— Ты о чём? — у мамы забегали глаза.
— Что? — тихо спросил мой брат, как вдруг я подошла к нему сзади и стала держать за плечи.
— Он еле-еле держится, — сказала я, пустив слезу. — Пока ты ошиваешься днями на работе, не замечаешь, как твоему сыну тяжело, — Арнольд резко проснулся, подумав, что я расскажу матери его секрет.
— Арнольд, — она уставилась на моего брата, — ты не здоров?
— Конечно, не здоров, — отвечала я, — посмотри на его лицо, — схватилась за него двумя руками.
— Я не здоров, — неправдоподобно покашлял.
— Тогда почему я нашла вас на чердаке?
