— Точно, — вскочила моя подруга, пока мы допивали алкоголь. — Нужны свечи, — вытащила семнадцать запакованных с крепкими фитилями.
— Это те самые, о которых ты говорил? — удивлённо спросила Джульетта.
— Да, — ответил «главный».
— Что за они? — наконец заговорила я.
— Мама привезла из Германии, — почесал подбородок. — Они горят по двадцать часов — отличная выдержка.
— Интересно, из чего они сделаны, — сказал кто-то, чей голос я уже не могла распознать: мой разум покрывался туманом.
Медленно, но верно меня тянуло в сон или дурманило от вишнёвого запаха свечей: я опускалась всё ближе и ближе головой к полу, облокотившись локтями, а во время того, как воздух изо рта Леви подул в мою сторону, мне вовсе было тяжело не быть притянутой вниз, но тогда было легче отпустить, чем держать.
Быть опоенным хорошим алкоголем было не настолько обидно, сколько если бы я пришла на дешёвый День рождения к богатому парню, но есть вещи, которые я не могла простить: подмешанный порошок в мой бокал, который опустился на его самое дно, пока я бегала за полароидом. Люди, которых я считала друзьями целый день, оказались не лучше ребят, которых я считала таковыми на протяжении шести лет нашей регулярной и жестокой мести, но на деле узнала только сегодня.
Тут я задумалась о ценности дружбы, о её проекции на людей и вечном доверии. Может, этого романтизированного понятия не существует? А когда мы говорим о чём-то высшем и приятном, то имеем в виду привязанность, доказанную временем? Или как же нам всем объяснить её болезненный по нашей вине конец?
Под выхлопом хлопушки я открыла свои большие глаза, будто наполненные жгучим перцем, из-за которого всё вокруг расплывалось, а ребята, с которыми я проводила вечер, совсем не были видны. Внезапно я почувствовала верёвку, на которой вешу — канат для спектаклей с элементами полёта — я играла роль, по всей видимости, белки-летяги без возможности опуститься на пол, который был в метре от моих ног. На моей голове разместился милый клоунский парик, одежда промокла и пахла шампанским, а лицо, как я затем узнала, было разрисовано маркерами. Утишало лишь одно — теперь я была цирковой артисткой с красным круглым носом, а не чем-то похабным, хотя брюк на мне также не было.
Ослепив меня ещё больше, в мои глаза прилетела вспышка от фотоаппарата — меня запечатлели — этот снимок смело можно было назвать «после одного выпитого бокала». Тогда-то я и поняла, зачем они брызнули мне в лицо перцовым баллончиком и лишили возможности видеть их стыдливые глаза. С этой возможностью я потеряла и способность чётко говорить, и полноценно двигаться своим отёкшим телом.
— Торт остался, — ехидно сказала Нора и побежала за ним.
— Может, хватит, — послышался знакомый мне голос Джульетты. — Мы сделали снимок, раскидали её вещи и замели свои следы — пошлите! — настаивала она.
— Я хочу сделать это, — сказал Леви, а на фоне его голоса я слышала смех близнецов.
Вкус сливок и запах свежевыпеченного бисквита, которые мне было бы жалко размазывать, оказались у меня на лице, стерев весь грим.
— Лучше бы ты говорила правду, а не врала, сидя с нами в кабинете директора, Элиза, — сказала Нора.
— Теперь ты ничего не докажешь, — со смехом сказал один из одинаковых.
— За что? — спросила я с заплетающимся языком.
— Ты сама села в эту машину, — сказал Леви и повторно вмазал тортом в моё лицо.
— Последние штрихи, — сказала моя «подруга» и снова достала полароид. — Становись около неё — я сфотографирую вас, как с манекеном.
— Это лишнее, — ринулась к Норе Джульетта, отбирая фотоаппарат.
— Тебе же жаль свои волосы? — спросил у неё именинник. — То, что мы сделали, не сравнится с твоей жжёной кожей головы.
Тогда я почувствовала горячее тело рядом — это был Леви, взявший сначала меня за талию, а затем, потрогав область груди, закрыл мои глаза и вынул голову за мою фигуру для фото, а затем вовсе стал меня душить.
— Души! — со смехом крикнула Нора.
— Бред, — со вздохом сказала Джульетта и отвела своего парня от меня. — Уходим: времени мало.
Как оказалось, весь мой день был сплошной ложью, высосанной из среднего пальца руки: никакого Дня рождения сегодня у этого парня не было, на поляне они не лежали потому, что готовились к «празднику», а директор и в помине не знал, что театральный зал занят нами.
— Отрезай, — сказал второй близнец.
И тогда я упала на холодный пол, чуть ослеплённая и обессиленная, пока творцы сие мероприятия забирали свои пожитки и убегали отсюда, оставляя меня как нарушительницу закона и порядка.
Чего и стоило ожидать, проснулась я на том же полу от вбежавшего внутрь директора с толпой учеников, учащихся в вечерней школе, и со своим любимым сыном, тыкающим в меня пальцем, уже чётко видящую всю картину, и кричащим о том, что видел то, как я уродую этот уже уродский зал.
— Ты видел? — со всевозможной строгостью спросил отец Леви.
— Да, папа, — кивал головой, — она вымазала меня тортом, который здесь ела, — указал на мятно на рубашке, — а затем я сразу прибежал к тебе.
— Уходите все! — чуть подумав, директор разогнал толпу, оставшись наедине со мной.
