— Папа, — ответила вышедшая в белой накидке из-за угла служанка.
— Мона? — с болезненной хрипотой спросила Элиза, держась за стену, чтобы встать. — «Мама» с тобой?
— Уходим, — своим монотонным голосом сказала служанка и, отвернувшись от девушки, зашагала в сторону выхода.
— Как ты нашла меня? — спросила Элиза, побежав за девушкой. — Как? — остановилась, потянув Мону за ночнушку.
След от удара по лицу «мамой» оставил на её чуть опухшей щеке красные пятна, а слезливые капли — подсохшую солёную лужу под её глазами. Жалость, которую вызывало лицо служанки, побуждала девушку бежать отсюда всё дальше и дальше, отговаривая себя от этой чересчур идеальной жизни.
— Она бьёт тебя? — потрогала её покрасневшую половинку лица.
— Нам нельзя разговаривать, — прошептала Мона.
— Она здесь? — спросила Элиза — в ответ девушка покрутила головой влево-вправо.
— Тогда почему ты боишься? — взяла её за плечи.
— Если в доме появится свет, а она проснётся, то пойдёт играть в шахматы, — продолжала говорить шёпотом, — не обнаружит ключ, найдёт открытую сюда дверь, а здесь — и нас.
— И что? — посмеялась. — Убьёт?
— Говори тише! — прикрикнула она. — Меня, может, и убьёт, но тебя заставит выпить содержимое бочек, — выпучила глаза.
— Напоит до беспамятства? — саркастично спросила Элиза, убрав руки с плеч девушки.
— Хуже, — тихо крикнула оглянувшись.
— Ты обезумела, — сказала девушка. — Но, раз уж это так важно, нужно забрать Лукаса.
— Пахнущего мокрой псиной? — пошли туда, откуда пришли.
— Ты нас по запаху выследила?
— Тебе крупно повезло: ты заразила «маму» — она ничего не чувствует. И тогда на кухне я сразу поняла, что вы сидите в шкафу.
— Из-за Лукаса? — удивилась, нахмурив брови, Элиза.
— Шампунь, которой я тебя вымывала, и уличные ужи, по которым прыгал он — я сразу учуяла.
На месте, где пять минут назад сидела Элиза с этикеткой в руках, никого не оказалось: то ли Лукас снова испугался грозы, то ли ему не хватило булочек и он решил искать новые, то ли просто в них разочаровался.
— Почему нам нельзя разговаривать? — мы решили искать дальше.
— Ты слишком много болтаешь — нам нельзя вовсе это делать, — ответила Мона.
— Почему?
В ту ночь, когда толстая стрелка часов падала на единицу, а на улице, как в ужастиках, гремела гроза, служанка рассказала Элизе всё, что сама знала об этой семье за прошедший год её службы.
На страницах уже сожжённых книг с легендами о морском городке Карлинген вы прочтёте одну историю о маленькой девочке, дочке известного рыбака и завидного мужа Сандера Клаусена, живущего рядом с виноградной рощей в особняке, по которому весь день шагала Элиза, а раньше бегали его дети. Не такая, как все, застенчивая и вечно учившаяся Каролина, вторая женщина в семье, верила в сказки про прекрасного принца, который должен был прискакать на своём белом коне к её крыльцу и сделать предложение, но увы её жизнь была похожа на кошмар: «упиться и влюбиться до беспамятства» — то самое, с чего начинал свой каждый вечер молодой и красивый Сандер, ухаживая за приезжими девушками, а затем, не скрывая от жены, приводил пару троек домой, но никогда с ними не спал. И говорят, что с тех пор они не могли отпустить и мысли о нём, оставались с ним в этом маленьком городе, проходя всё снова и снова вокруг их особняка и поглядывая в окна.
Глаза Каролины, выглядывающей из-за двери, наблюдали за тем, как отец напаивал девушек, сидя с ними всю ночь за столом, а затем провожал их и убегал ловить рыбу до самого вечера. Но девочка постоянно ждала его, а когда он оставался дома, то слушала вечные крики своей матери о том, «как же она устала жить здесь с ним», а он в ответ уверял её, что «всё это временно — нам нужно время». Но время для чего?
Люди становились подопытными крысами для Сандера, напаивающего их алкоголем, а некоторые вовсе умирали — варил он его неправильно. Но он не был убийцей, не был ловеласом, а желал процветания в городе. И всё шло совсем не так, как он этого хотел: в ответ от получал комплименты, пустые взгляды, раскаяние в грехах и полное слепое подчинение.
Как— то ночью, встав со своей детской кровати, где спала сегодня Элиза, она прошла на ту самую кухню, застала открытой дверцу в старом шкафу для посуды и, недолго думая, пролезла в ту самую конуру, а затем вышла в сырой подвал, имеющий не такой вид, как сейчас, весь облезлый и с подтекающими трубами, из которых падали алкогольные капли. Где-то в конце помещения за огромными пахнущими баками она слышала отцовские всхлипы носом, на которые шла, разглядывая содержимое подвала с крысами — Сандер желал повеситься, стоя на табуретке и держа в руках верёвку, но разглядев перед собой свою маленькую дочь, чьи первые шаги, слова и первый поход в школу он не застал, спустился вниз и, прикрыв глаза руками, произнёс: «Я не хотел», а затем вывел девочку отсюда, заколотил ту самую щель, через которую пролезал каждую ночь, а на утро вовсе уплыл и не вернулся.
