Уимисс, который в это время набивал трубку, зажег ее и стоял возле камина, время от времени взглядывая на часы. А Люси разглядывала картину. Как было бы чудесно, как чудесно, выбежать через эту дверь наружу, в тепло и солнечный свет, и бежать, бежать…
Эта картина была в комнате единственной, и вообще комната казалась странно пустоватой – на скользком полу не было ковра, только небольшие коврики, штор тоже не было. Но раньше здесь наверняка висели шторы, потому что были карнизы с кольцами, значит, кто-то убрал Верины шторы. Это почему-то вызвало у Люси беспокойство. Это же Верина комната. И ее шторы трогать было нельзя.
На длинной песочного цвета стене напротив камина, простиравшейся от двери до окна, не было ничего, кроме зеркала в причудливой резной черной раме и картины. Но картина сияла. Какой чудесный день, какая чудесная погода была на ней запечатлена! Люси была уверена, что писали ее не в Англии. Это было сверкающее, залитое солнцем место с массой миндальных деревьев в цвету – настоящий миндальный сад, деревья стояли в траве, в которой виднелись маленькие цветы, радостные мелкие цветочки: Люси не знала, что это за цветы. А еще на картине была дверь в стене, распахнутая в этот сад, в это прогретое солнцем, живое пространство. Сад уходил вдаль, таял в синей дали. Картина вызывала ощущение бескрайности, безграничной свободы. Казалось, можно выбежать через эту дверь и, подставив лицо солнцу, раскинуть руки в экстазе свободы, спасения…
– Это где-то за границей, – нарушила она молчание.
– Полагаю, что так, – ответил Уимисс.
– Вы много путешествовали? – спросила она, все еще не в состоянии оторвать взгляд от картины.
– Она отказывалась.
– Отказывалась? – переспросила Люси, оборачиваясь.
Она в недоумении смотрела на него. Со стороны Веры это было не только немилосердно, но… Да, это требовало огромных усилий! Чтобы отказать Эверарду в том, чего он хотел, надо было обладать невероятной стойкостью, превосходящей силы любой, даже самой крепкой духом жены. На Рождество она уже испытала на себе, что это значит – отказать Эверарду, а ведь они тогда еще не жили вместе и по ночам она была предоставлена самой себе и могла восстановить силы, но даже этого маленького опыта ей хватило, чтобы впредь сразу же соглашаться со всеми его пожеланиями, и именно из-за этой истории с Рождеством она стояла сейчас здесь, в этой комнате, как его жена, вместо того, чтобы, как они с тетей Дот намеревались, подождать полгода.
– А почему она отказывалась? – недоумевая, спросила она.
Уимисс ответил не сразу. А потом сказал:
– Я собирался было сказать, что тебе стоило бы спросить у нее, но ты ведь не можешь, не так ли?
Люси смотрела на него в упор.
– Да, – сказала она. – Мне все время кажется, что она где-то рядом. Эта комната полна…
– Хватит, Люси, я этого не потерплю. Иди сюда.
Он протянул руку, и она послушно ее взяла.
Он притянул ее к себе, взъерошил ей волосы. Он снова был в хорошем расположении. Судя по всему, стычки со слугами его воодушевляли.
– Ну кто тут моя маленькая девочка-пупсик? Кто моя маленькая девочка-пупсик? Быстренько скажи… – и он, подхватив ее за талию, принялся подкидывать ее вверх-вниз.
Честертон с чайным подносом появилась как раз в тот миг, когда Люси взмыла вверх.
Здесь не было чайного столика. Честертон, держа на вытянутых руках тяжелый поднос, огляделась. Совершенно очевидно, что чай обычно сюда не подавали.
– Поставьте к окну, – сказал Уимисс, кивнув в сторону письменного стола.
– О… – начала было Люси и умолкла.
– Что такое? – спросил Уимисс.
– Там, наверное, сквозит?
– Чепуха. Сквозит! Ты что, полагаешь, я позволю, чтобы в моем доме из окон сквозило?
Честертон, пристроив поднос на край стола, придерживала его одной рукой, а второй отодвигала то, что на нем лежало, освобождая место. Отодвигать особенно было нечего, кроме стопки писчей бумаги, той самой, которая накануне разлетелась по всей комнате, пары ржавых перьевых ручек и нескольких карандашей с изжеванными, как у утомленных уроками школьников, концами, явно пересохшей чернильницы и книги в серой обложке, на которой черными буквами было вытиснено «Домашние счета».
Уимисс наблюдал, как горничная расставляла посуду.
– Осторожно, я сказал, осторожно! – рявкнул он, когда у нее в руках задребезжала о блюдце чашка.
Честертон, которая и так была осторожна, удвоила усилия, а поскольку
– Ну вот, посмотрите, что вы наделали! – вскричал Уимисс. – Разве я не просил быть осторожнее? Я что, – он повернулся к Люси, – не просил ее быть осторожнее?
Честертон, стоя на коленях, подбирала бутерброды, которые – как всегда, как она знала по опыту, – упали маслом вниз.
– Принесите тряпку, – сказал Уимисс.
– Да, сэр.
