Как правило такое молчание ощущается тяжело, сложно, словно ты должница вселенская, но не теперь. Я взглянула на профиль мужчины рядом. Он сосредоточенно следил за дорогой, немного хмурился и иногда сердито стискивал зубы. Тонкие длинные пальцы лежали на руле. Под смуглой кожей проступали вены — рукава он закатал до локтя, так что обзор мне открывался соблазнительный. Непроизвольно представилось, как эти руки выглядели бы на мне вчера. Я поспешно отвернулась к окну и зажмурилась. Несмотря на неуместность и попытку остановить, фантазии не прекратились. Снова в голове воскресали слова, им сказанные накануне. Я всем телом начала ощущать исходящее от него тепло, и совсем бы не возражала, если бы он наплевал на мир вокруг и прямо сейчас сделал лично все то, о чем вчера только просил.
Свет протяжно выдохнул. Я обернулась к нему и угодила в плен потемневших синих глаз. Он быстро отвел взгляд, словно я его с поличным за кражей поймала. Неужто теми же фантазиями грешен? Или это от меня ты цепляешь?
Теперь, не отворачиваясь к окну, я представила, каково это — очутиться гораздо ближе к нему, чем уже есть. К черту ожидание, я хотела его немедленно. Свет опять глубоко вздохнул и сильнее сжал руль. Я сама своему открытию не поверила.
Хотела было в третий раз проверить, но связь в обратную сторону тоже работала. Всем телом ощутила бешеную пульсацию крови, пальцы на руках стало покалывать. Я сильнее вжалась в кресло, только это не помогло, а напротив, усилило болезненное желание.
Во что мы играем?
Мелодия звонка его смартфона заставила вздрогнуть обоих. В первое мгновение сосредоточиться на собеседнике Пересвета я не могла, только потом поняла, что он говорит с моей мамой. Причем голос моего спутника сменил первоначальную хрипловатую расслабленность на твердость. Мама сообщала что-то беспокойное и я наконец заставила себя собраться с мыслями и вслушаться в диалог.
— Я понял. Да… Нет, это ничего не болит. Тут другое. Я уже еду.
К сожалению, это все что я услышала.
— С Тёмом что-то?
От прежнего рассеянного очаровательного сексуального Света не осталось и следа. Теперь это был совершенно другой мужчина: напряженный, сосредоточенный и, если я не ошиблась, злой.
— Плачет, не успокаивается, — нехотя кратко пояснил он.
Я осмотрела общую дорожную атмосферу. Добираться до мамы часа полтора — это при большом везении. Решение пришло мгновенно. Я отстегнула ремень, открыла дверь и выскочила на улицу.
— На метро быстрее, — все, что сказала удивленным голубым глазам прежде, чем убежать…
— Вера! — Альбертович даже не удивился моему явлению.
— Ты давно тут? — я на ходу разулась и направилась в гостиную, откуда раздавался плач.
— Сам только зашел.
Новый папенька явно был напуган. Не по-мужски это, Рудольф, не по-мужски. Где тот лысый бугай, к которому я прониклась уважением при первом знакомстве? Впрочем, увидев маменьку и Тёма, поняла, что паника в этом кругу зародилась не случайно. Кругом матросы, и ни одного капитана. Предстояло в корне изменить ситуацию.
— Мам, тебе плохо?
— Нет-нет. Он не падал и ничего такого… Там птичка на кухне в окне была, мы минуточку на нее посмотрели, она улетела. Вот тут он вдруг как начал плакать, а потом кричать и потом по стеклу руками колотить, и отвлечь всякое… Никак… Просто я ж одна с ним… Ой, — тихо выдохнула родительница и руку никуда прижимать не стала.
Это означало только одно: на этот раз маме действительно плохо.
— Тёма мне, — начала отдавать команды я. — Рудольф!
— Да?
— Направо от дома, сразу за детским садом — травмпункт. Ее туда. Там три минуты бегом.
— Понял.
Альбертовича не смутили ни мой командирский тон, ни отсутствие сопровождающих объяснений. Как заправский солдат он приступил к исполнению. С кухонного стола забрал мобильный, из гостиной — свою вторую половинку. После недолгой возни и неуверенного мамочкиного протеста хлопнула входная дверь.
— Ну что, герой? Теперь ты.
Я потерла о юбку неожиданно вспотевшие ладони. Вел себя Тём страшно, на самом деле страшно. Не так, как в прошлый раз, когда стаканы побились. О, вовсе нет.
Он лежал на диване. Его всего трясло. Глаза красные, опухшие, нос тоже. Каким-то диковатым шепотом между вскриками и завываниями он как заклинание повторял одно слово: «Птичка». Весь мокрый от слез, он не пытался встать или что-то сделать. Казалось, просто чисто физически этот крошечный человечек не в состоянии остановиться. Сама природа не дала ему такого механизма. И мне сейчас предстояло стать этим недостающим механизмом. Вот задачка на миллион!
— Тём, — окликнула я, присев на краешек дивана.
Он не ответил, вообще никак не отреагировал.
— Артём, — позвала я громче, чем спровоцировала новый приступ дрожи.
