Два с половиной часа, что были потрачены на маленькое семейное происшествие, пошли впрок дорожной карте Питера. Теперь мы ехали по городским улицам, а не красиво стояли. Ехали втроем. И что примечательно, мне это нравилось. Конечно, утраченное свидание немного отдавалось печалью, но втроем было то ли интереснее, то ли привычнее, то ли полноценнее. Я и сама толком не поняла свои ощущения.
— А врачи?
Помирать, так с музыкой. Наглеть, так по полной.
Я совершенно нормально приму, если он меня сейчас высадит и вообще больше близко ни к себе, ни к сыну не подпустит. Тёмыч для него — святое. Это я уяснила хорошо.
— А что врачи? Невролог простыню выписывает такую, что волосы дыбом. Причем каждый свою. Пока их было трое, и три разных назначения. Он у меня без печени останется, если все это пить будет. При этом Тём с ними не разговаривает. У дефектолога бумажку какую-то важную порвал, причем нарочно. В саду логопед с ним занимается. Если верить ее словам, то все у них отлично складывается. Я поначалу порадовался, теперь уже нет.
— Нет?
— А результата нет.
Я оглянулась. Тём планомерно отрывал розам лепестки и бросал на пол. Делал он это очень увлеченно, очень сосредоточенно и откровенно наслаждался процессом. Точно, как с салфетками. Юный разрушитель. Я дотянулась и осторожно свистнула из выпотрошенного букета одну уцелевшую розочку.
— Тём! — привлеченный моими телодвижениями, Свет тоже обернулся и узрел безобразие.
Голос был раздосадованный, немного отчаянный, а лицо виноватое — мне понравилось. На букет-то было наплевать, а вот это так непроизвольно теплом по душе прошло, аж дыхание сбилось.
— Да они все равно завянут, — махнула я рукой и с улыбкой перевела взгляд на цветок на своих коленях. — А эту сохраню.
— Зачем? — растерялся Свет.
— А мне первый раз за долгое время подарили то, что я на самом деле люблю.
Что я говорила про правду бессмысленную и беспощадную? Это снова была она.
Мой собеседник засмеялся.
— Могла бы так красиво сказать, что сохранишь, потому что подарок от меня, такого замечательного и бесценного.
— Да? — почти правдоподобное удивление изобразила.
— Нет?
— Чего? — ушла в тупик я.
— Пицца! — радостно крикнул Артем.
— Две! — так же радостно дополнил его папа.
Я застонала и закрыла лицо руками.
— Ну-ну, — успокаивающе погладил меня по спине Свет. — Ты привыкнешь.
Теперь дара речи вообще лишилась.
Привыкну?! В каком смысле привыкну?
Это как-то неосмотрительно долгосрочно прозвучало. Разве нет? Или он просто по ситуации пошутил, а я ищу скрытый смысл там, где его нет? Черт бы побрал женскую склонность замечать все то, что замечать не надо!
— Пиццерия. Пошли выбирать?
Вот так я снова оказалась в «Пандоре», в знакомой квартире, на знакомой кухне. Сидела и завороженно наблюдала, как Артём ест бровями. Нет. Серьезно! Мало того, что он рот открывал так, что туда помещалось полкуска сразу, так он еще и брови при этом вверх поднимал. А потом жевал в том же духе: брови вверх-вниз ходят. В прошлые разы ни с конфетами, ни с печеньем разноцветным так не было. То ли я мелких редко видела, то ли оригинал попался. Умял оригинал куска четыре, не меньше. Запил чаем, руки об скатерть вытер, сказал «спать» и уверенно пошел на выход.
— Я сейчас, — сорвался следом Свет.
При этом он сам еще не поел, на ходу откусил побольше, руки быстро помыл и убежал. У меня нежность в душе шевельнулась. А это уже совсем плохой признак. Это уже «на себя возьму все грехи твои, обретешь покой на моей груди». Это полный провал, Штирлиц!
От переживаний вкус еды совсем потерялся. Сидеть и ждать было выше моих сил, нужно чем-то себя занять, поэтому я сделала первое, что в голову пришло — посуду помыла. Я — женщина, мне простительно в отчаянные моменты быть странной. В итоге тарелка, нож и два несчастных стакана нервы не успокоили, зато нервы хозяина вывели на одну ступень с моими. Он, когда пришел и объял взглядом произошедшее безобразие, такое лицо сделал виноватое, что у меня снова нежность шевельнулась.
«Обретешь покой на моей груди, и святой слезой излечу от ран».
Организм требовал спасения и текилы. Много текилы.
— Спать лег?
Я сидела на краешке стула и кусала нижнюю губу, пытаясь придумать, как себя вести дальше.
— Лег, — кивнул Пересвет.
Он сидел напротив и внимательно меня изучал. Хотела сказать, что помню о привычке Тёма не засыпать сразу, но быстро язык прикусила. Прозвучит так, словно я поскорее наедине хочу остаться, а я совсем не хотела. Точнее, не то, чтобы не хотела — хотела, только страшно… Дожила, малахольная, сама про себя перед собой оправдываюсь.
— Хочешь вина?
— А ты? — зачем спросила, сама не поняла.
Свет опустил голову и засмеялся, потом исподлобья на меня взглянул по-мальчишески так, озорно. Я неосознанно залюбовалась, потом спохватилась. Точно, малахольная! А с чего взяла, что мне не пора? У него у ребенка стресс такой был. Поздравляю, Верочка, ты — тормоз. Ноги в руки и домой.
Я резко поднялась:
— Пойду.
Теперь лицо Пересвета выражало недоумение:
— Куда?
— Д-домой, — я заикнулась и неуверенно показала рукой в сторону многоэтажки напротив.
