Ближе к отбою, до копчика надышавшись сочащейся в сырую землю прелью и наговорившись по телефону с московской красюхой, всуе морочившей голову и себе, и ему – ах ты, господи! – Григорий вернулся в пустую уже столовую выпить чаю. Котлет из сазаньей икры он не ел, но поглощенное ёдово все же надо было осадить.
– Азалия, птичка, чайку нальешь?
– Черного?
– Как душа рыбака, – как ни крути – убийцы серийные.
– А я тоже с вами кофе выпью.
– На ночь глядя? Не уснешь ведь? Или не собираешься?
– А чего делать? Сколько тут поспишь? Мне вставать в четыре.
– А давно ты тут? На базе?
– Вторую неделю. Другой работы нет. Я из Астрахани.
– Большой же город, – работы нет?
– Ну что – в продавщицы идти?
– А здесь?
– Ну, все-таки…
– Слушай, а кто у тебя родители? Личико-то…
– Не нравится?
– Как раз наоборот. Хороша – сама знаешь…
– Папа у меня – араб, сириец, а мама – местная.
– Ну и что – а замуж?
– Ну есть у меня… Он в такой… силовой организации… Пистолет у него. Он хороший, только как выпьет, вот недавно – на набережную вышел, давай стрелять…
– В народ?
– В воздух! Вот он меня замуж зовет, а я…
– А ты?
– А я не знаю… Что тут? Так я в Москву хочу… Там же всё…
– Родня там?
– Нет никого. Очень хочется.
– Да-а… «Нужна большая доза мужества, чтоб удержаться до замужества»…
– Вы про что?
– Нет, это я так…
– Здесь гулять нельзя: как только узнают – значит, все могут. И всё…
– И что вы все так – в Москву, в Москву, – Чехов какой-то, – медом намазано?
– Там шансы…
– В Москву, дорогая, на так ехать – на неделю тебя хватит, и то – много. Ты не обижайся, но очень уж предсказуемо. Чего ты там делать-то будешь?
– Чего-нибудь…
– Во-во… Нибудь… Нет, разве с кем-то? На первое время, а там – как пойдет.
– А вы, Григорий Андреич, не можете помочь? С работой?
– Ага – с работой… Затаскают тебя, понимаешь? Куда ни устрой. Одна, да в Москве… Как я грех на душу возьму? Ты смотри, не дуйся, но не советую. Не рискуй, – потом не вернешь, – знаешь, в Москве таких…
– Прям таких?
– О-хо-хо… Ладно, спать тебе пора. До завтра.
– Спокойной вам ночи, Григорий Андреевич.
С южного неба непривычно для северянина сияла светлой полночью середина Пасхальной недели, но поста никто здесь не держал, поэтому звуки, доносившиеся из бани и пары еще домиков, мало уступали по интенсивности утреннему котованию. Была, была в этих местах работа, и кроме рыбной ловли, но временная – лет до двадцати пяти, вряд ли старше, – конкуренция, износ высокий. Так и пишут в Сети – выезжаю, мол, на базы, расценки – по договоренности, без запроса. Э-эх, ленивые они тут все, – знай сазанА воровать по хозяйствам да воблу сетями… Привыкли – река прокормит… Не дойдя еще до пучин социального лицемерия, Г. А. уснул со счастливым и тут же горестным осознанием отклоненного грехопадения.
А денек поднялся серенький, задуло с северо-запада напоминание о бренности любого отдыха, покапало даже немного, – так плачут на свадьбе незамужние подружки невесты, не о ней – о себе. Ловили помалу, без азарта.
Прошли в небольшую протоку, скобкой соединявшую два больших ильменя́, миновали рыбацкую берлогу – два намертво сваренных старых кораблика, проржавевших до дыр по клепке. Кто-то там копошился, посматривал в заросшие зеленью стеклышки, пованивало перловкой и вареной рыбой. Повыбили осетринку – нищета… Мимо куласа проплыла, покачиваясь мячиком, отрубленная сомовья голова. Понемногу начал брать окушок.
– Ужасы царизма, а? – кивнул на кораблики Григорий Андреич.
– Эт точно, – откликнулся недослышавший из-за ветра Толик, – хуже социализма. Тогда хоть у всех… приблизительно… Эти тоже… Хаперы все… Удержу нет.
– Хакеры? – изумился Петька. – Здесь?
– Хаперы, хаперы, ну… Только б хапнуть, а что потом?
– Apres nous le deluge, – сказал Григорий, так, чтоб сказать хоть что-нибудь, – а что тут скажешь?
– Точно – делю ж… – Толик был под стать погоде – мрачноват. – Тому отдели, этому… То ли раньше! Вот, помню, в восемьдесят девятом – Серега береговой тогда в заливчике белугу взял, – семьсот кило! Икры одной… Дом построил и «девятку» купил! А щас…
– Как же взял-то?
– А как – умотал сетями и трактором – на берег, – делов… Нету теперь…
За вечерней трапезой Григорий Андреевич сразу углядел, как внимательно смотрит вслед Азалии владимирский, которому она вчера улыбалась. Тот перехватил блеск очков и подошел знакомиться. Г. А. поднял рюмку, пропел гундосо:
– Помолимся, помолимся Творцу! Мы к рюмочке приложимся, потом и к огурцу! Пасха скоро. Добрый вечер.
– Здравствуйте. Михаил. Очень приятно. Вот, вывезли приятели – ознакомиться.
– И как?
– Вполне, хотя я сухопутный, мне эта рыба…
– Ну что же, – во здравие!
Григорий Андреевич омокнул губу в рюмку, осмотрел Михаила внимательно. Мужичок был вполне хайлайфистый, но не заплывший пока быстро нагуленным жиром провинциального нувориша. Глаза хитрые, – привык стелить мягко, а – волчара, сразу видно. Молодец. Такой вот жерех на отмели после запруды лупит малька безжалостно, засандалив сначала хвостом по мелкой воде – оглушить. Пока не нарвется на верткий «Катсмастер» – чистую уклеечку на струе… Но не пугай – опасливый.
