Ближе к отбою, до копчика надышавшись сочащейся в сырую землю прелью и наговорившись по телефону с московской красюхой, всуе морочившей голову и себе, и ему — ах ты, господи! — Григорий вернулся в пустую уже столовую выпить чаю. Котлет из сазаньей икры он не ел, но поглощенное ёдово все же надо было осадить.
— Азалия, птичка, чайку нальешь?
— Черного?
— Как душа рыбака, — как ни крути — убийцы серийные.
— А я тоже с вами кофе выпью.
— На ночь глядя? Не уснешь ведь? Или не собираешься?
— А чего делать? Сколько тут поспишь? Мне вставать в четыре.
— А давно ты тут? На базе?
— Вторую неделю. Другой работы нет. Я из Астрахани.
— Большой же город, — работы нет?
— Ну что — в продавщицы идти?
— А здесь?
— Ну, все-таки…
— Слушай, а кто у тебя родители? Личико-то…
— Не нравится?
— Как раз наоборот. Хороша — сама знаешь…
— Папа у меня — араб, сириец, а мама — местная.
— Ну и что — а замуж?
— Ну есть у меня… Он в такой… силовой организации… Пистолет у него. Он хороший, только как выпьет, вот недавно — на набережную вышел, давай стрелять…
— В народ?
— В воздух! Вот он меня замуж зовет, а я…
— А ты?
— А я не знаю… Что тут? Так я в Москву хочу… Там же всё…
— Родня там?
— Нет никого. Очень хочется.
— Да-а… «Нужна большая доза мужества, чтоб удержаться до замужества»…
— Вы про что?
— Нет, это я так…
— Здесь гулять нельзя: как только узнают — значит, все могут. И всё…
— И что вы все так — в Москву, в Москву, — Чехов какой-то, — медом намазано?
— Там шансы…
— В Москву, дорогая, на так ехать — на неделю тебя хватит, и то — много. Ты не обижайся, но очень уж предсказуемо. Чего ты там делать-то будешь?
— Чего-нибудь…
— Во-во… Нибудь… Нет, разве с кем-то? На первое время, а там — как пойдет.
— А вы, Григорий Андреич, не можете помочь? С работой?
— Ага — с работой… Затаскают тебя, понимаешь? Куда ни устрой. Одна, да в Москве… Как я грех на душу возьму? Ты смотри, не дуйся, но не советую. Не рискуй, — потом не вернешь, — знаешь, в Москве таких…
— Прям таких?
— О-хо-хо… Ладно, спать тебе пора. До завтра.
— Спокойной вам ночи, Григорий Андреевич.
С южного неба непривычно для северянина сияла светлой полночью середина Пасхальной недели, но поста никто здесь не держал, поэтому звуки, доносившиеся из бани и пары еще домиков, мало уступали по интенсивности утреннему котованию. Была, была в этих местах работа, и кроме рыбной ловли, но временная — лет до двадцати пяти, вряд ли старше, — конкуренция, износ высокий. Так и пишут в Сети — выезжаю, мол, на базы, расценки — по договоренности, без запроса. Э-эх, ленивые они тут все, — знай сазанА воровать по хозяйствам да воблу сетями… Привыкли — река прокормит… Не дойдя еще до пучин социального лицемерия, Г. А. уснул со счастливым и тут же горестным осознанием отклоненного грехопадения.
А денек поднялся серенький, задуло с северо-запада напоминание о бренности любого отдыха, покапало даже немного, — так плачут на свадьбе незамужние подружки невесты, не о ней — о себе. Ловили помалу, без азарта.
Прошли в небольшую протоку, скобкой соединявшую два больших ильменя́, миновали рыбацкую берлогу — два намертво сваренных старых кораблика, проржавевших до дыр по клепке. Кто-то там копошился, посматривал в заросшие зеленью стеклышки, пованивало перловкой и вареной рыбой. Повыбили осетринку — нищета… Мимо куласа проплыла, покачиваясь мячиком, отрубленная сомовья голова. Понемногу начал брать окушок.
— Ужасы царизма, а? — кивнул на кораблики Григорий Андреич.
— Эт точно, — откликнулся недослышавший из-за ветра Толик, — хуже социализма. Тогда хоть у всех… приблизительно… Эти тоже… Хаперы все… Удержу нет.
— Хакеры? — изумился Петька. — Здесь?
— Хаперы, хаперы, ну… Только б хапнуть, а что потом?
— Apres nous le deluge, — сказал Григорий, так, чтоб сказать хоть что-нибудь, — а что тут скажешь?
— Точно — делю ж… — Толик был под стать погоде — мрачноват. — Тому отдели, этому… То ли раньше! Вот, помню, в восемьдесят девятом — Серега береговой тогда в заливчике белугу взял, — семьсот кило! Икры одной… Дом построил и «девятку» купил! А щас…
— Как же взял-то?
— А как — умотал сетями и трактором — на берег, — делов… Нету теперь…
сЗа вечерней трапезой Григорий Андреевич сразу углядел, как внимательно смотрит вслед Азалии владимирский, которому она вчера улыбалась. Тот перехватил блеск очков и подошел знакомиться. Г. А. поднял рюмку, пропел гундосо:
— Помолимся, помолимся Творцу! Мы к рюмочке приложимся, потом и к огурцу! Пасха скоро. Добрый вечер.
— Здравствуйте. Михаил. Очень приятно. Вот, вывезли приятели — ознакомиться.
— И как?
— Вполне, хотя я сухопутный, мне эта рыба…
— Ну что же, — во здравие!
Григорий Андреевич омокнул губу в рюмку, осмотрел Михаила внимательно. Мужичок был вполне хайлайфистый, но не заплывший пока быстро нагуленным жиром провинциального нувориша. Глаза хитрые, — привык стелить мягко, а — волчара, сразу видно. Молодец. Такой вот жерех на отмели после запруды лупит малька безжалостно, засандалив сначала хвостом по мелкой воде — оглушить. Пока не нарвется на верткий «Катсмастер» — чистую уклеечку на струе… Но не пугай — опасливый.
