Вербалайзер (сборник) полностью

Михаил снова вывернулся поглядеть, как странно округлые при общей худощавости бедра Азалии прошествовали мимо его плеча к стойке. Потом обернулся к Григорию и сразу понял — не скроешь.

— Можно. Можно, — сказал Г. А., — но дорого.

— Не дороже денег, — спокойно ответил Михаил.

— Бесспорно. А зачем? Если не секрет.

— Это — будущее.

— О-о-о… Серьезно. Яйца в разные корзинки… Ну, что же, Миша, не худо бы вина выпить белого… Ты как?

— Я лучше коньячку.

— Мудро. Разогревает.

Миша оказался немаленьким во Владимире человеком, и дальше они с Григорием разговаривали о разном — не о рыбалке и не о бабах, обоим это казалось некорректным.

Великая Суббота на рыбалке — суббота обычная, здесь неделя не календарная. Омрачил ее для Григория Андреевича только тридцатикилограммовый сом, случайно пойманный уральской компанией, прирезанный вроде в лодке, но окончательно умученный уже на причале, где с ним не снялся только ленивый. Сома поднимали и так, и эдак, а чаще всего — за усы, так что распяливалась его пасть, футбольный мячик в которую вошел бы без труда. И не то чтобы пожалел его Григорий, но как-то это было… чересчур. Он фотографироваться не стал. Щуки и килограммовые окуни-лапти такого сочувствия не вызывали. С ними он снимался охотно.

У крылечка к нему подошел Михаил. Лицо его за три дня помягчело, молодые морщинки у глаз пересобрались по-доброму, взгляд утратил собранную жесткость.

— Слушай, Григорий Андреич, Пасха же сегодня.

— Отметим — люблю.

— Нет, я к чему? Тут, оказывается, в Камызяке новый храм большой, — может, подскочим на службу, а?

— А кто поедет?

— Ты, я, Юрка мой и Азалия. Мы же завтра уедем. Я уже машину заказал.

— Благословиться?

— Все тебе съязвить. Ну да, хочется ей…

— Это не грех. Если хочется…

— Ладно тебе…

— Да я одобряю, не журись. Я же вижу — зацепила, на улицу не бросишь, чего ты? Нормально… Во сколько поедем?

— В половине одиннадцатого такси придет. Давай, до вечера.

К ночи северный ветер выстудил южную землю до тонкого ледка на весенних лужах, и, казалось, будет нужно теперь что-то такое, особенное, драматическое, чтобы распогодилось, наконец, как положено, чтобы сгинула сизая мертвечина, смытая в реку мягким весенним дождем, чтобы ожили камыши, чтобы заорала, перекликаясь, бранясь и любя, бессчетная животная тварь, чтобы пошла с верхов большая вода и напитала, насытила бы влагой пересохшие губы речных берегов. Пасха!

В храме была толпа — грубые коричневые мужские лица, белые под темными платками женские и девчоночьи, и все это мешалось и перетекало, как пасхальное тесто с изюмом, а может, так оно, по уму-то, и есть? Азалия, накинувшая на темные волосы белый шелк платка, держала левой рукой свечу в бумажной юбочке, правой часто крестилась, кланялась иконам, пряча горящие надеждой на чудо глаза. Михаил стоял за ее левым плечом, и в руке у него была металлическая свечная таблетка, явно ему надоевшая, — но он терпел.

Пушечно бумкнул новый колокол, крестный ход, и Азалия в нем, пошли по плиточной дорожке, Михаил с приятелем и Григорий Андреевич вышли за ограду, закурили.

— Ну, в общем, я завтра уеду, а она через неделю приедет ко мне, я ее там устрою, — сказал Михаил.

— Ну и молодец, — безразлично ответил Г. А.; это было уже и лишнее — зачем ему это знать?

Утром, придя на завтрак, он увидел на столе аккуратно расставленные тарелочки с парой крашеных яиц и крошечным куличиком, со стакан размером, в каждой. Из куличика торчала короткая незажженная свеча. Григорий Андреевич богохульно засмеялся и показал на все это хозяйство Петьке, — тот понял и засмеялся тоже. В конце концов, им было еще пару дней ловить, в отличие от тех, кто отловился и кому теперь — только ждать другой ловли.

У своей двери на перилах крылечка, вернувшись переодеться для выезда, Г. А. заметил ту самую таблетку с фитильком, которую держал на пасхальной службе Михаил. По дорожке от ворот к столовой шла Азалия. Григорий Андреевич окликнул ее:

— Азалия, детка, потрудись, подойди ко мне!

— Иду! — ни тебе грусти в голосе, ни тебе стыда, — тяни, тяни, рыбачка, вываживай!

— Ну, я знаю, так что не переживай. Слушай…

— Да, поеду, все-таки недалеко от Москвы, а там — может…

— Может, может, все может. Только голову не теряй. Слушай, вот что — ты поедешь, передай Мише вот эту… свечечку. Примета такая: если кто твою пасхальную свечу возьмет — нехорошо это. Надо сохранить.

— Ладно, передам.

— Ну, пока, до ужина.

Это был первый случай в его немаленькой уже жизни, когда на вопрос «А ты что, со свечкой стоял?» он смог бы ответить утвердительно. Ловилось в тот день превосходно.