— Даже не дрогнул. А ты хорош. На этом рассказ закончен. Мне нужны и твои истории, если хочешь узнать больше.
— Благодарю. Правда… Еще один вопрос, не истории. Насколько это безопасно для Пушкиных? Им ведь могут навредить, пока они спят.
— Я здесь для безопасности, им ничто не угрожает, — Матвей показал когти на перчатках. — И нечего сравнивать с собой, тысяча чертей! Ты один здесь неугомонный, остальные засыпали раньше!
Оставалось только виновато улыбнуться. За это время я уже отнес Ириниэль и Машку на кровати, чтобы они спали в комфортных условиях. Можно было и другим помочь, но трогать жен Пушкиных без спроса — так себе перспектива.
— А зачем это другим гостям? Все ради лечения бессонницы?
— Не только. Заснул бы — узнал! Почувствуешь себя на утречко обновленным! — весело заявил котяра и начал потирать руки, радостно покачивая хвостом. — Ну как, уже зеваешь? Хочешь спать, а?
— Неа. А про результат у девчат спрошу утром.
— Кхм. Кхам, кхум, кхам! Каналья, урчало прочищу и начну мурлыкать, тогда ты точно заснешь!
Похоже, что мое выражение лица, красноречиво выражающее «Ты серьезно?» подействовало, и Матвей смутился. Уселся обратно на пластину и вздохнул, став громыхать пустой кружкой, как кот, который требует от хозяина насыпать в миску корм.
Я уже и сам не знал, когда это прекратится. Матвей не спешил рассказывать что-нибудь новое, но и сдаваться ему после четырех часов я не хотел, хотя уже глубокая ночь на дворе, и вообще-то пора спать и без всяких колыбельных от псионических котов. Истории можно было рассказать, но не настолько я ему доверял. Если только фильмы пересказывать?
Уши Матвея внезапно шевельнулись, да и я услышал шаги.
— Папа, что-то случилось? Ты сегодня долго! — прозвучал милый голосок, и затем я увидел его обладательницу.
Кошкодевушка. Боже мой! Это стоило каждой минуты, да хоть суток без сна! Длинные темно-русые волосы с множеством розовых прядей, пушистые кошачьи ушки с белым мехом внутри от волнения слегка подрагивали, а мягкий на вид кошачий хвост изящно покачивался в такт шагам его обладательницы. Кошечка нарядилась в подогнанное под женственную фигурку платье черного и белого оттенков, в волосы вплетен цветок. Изящность ножек подчеркнута гольфами, резинка слегка сдавливала бедра, намекая на их мягкость.
Незнакомка очень хороша собой. И когда посмотрела на меня, я увидел чарующие розовато-фиолетовые глаза. Бровки девушки поползли на лоб от удивления, ушки прижались к голове, ладони сами собой оказались на уровне рта.
— Мяа-а-а-а-а! — воскликнула девица. — Папа!
— Ну да, здесь бодрствующий человек. Но теперь уже поздно мяукать, доча, он тебя увидел, — проворчал Матвей. — Не принимайте на свой счет, Петр. Она у меня просто затворница.
— Может, представите нас? — вежливо предложил я.
— Боюсь, что вы увиделись в первый и последний раз, — Матвей развел руками, но почему-то подмигнул мне.
— Т-ты! Т-ты! Сейчас! — девчонка громко процокала каблучками по сцене, тоже схватила гитару, подбежала к краю. Руки от волнения дрожали. Темные волосы начали перекрашиваться в розовые, словно один оттенок перетекал в другой, и вскоре все стали нежно-розового оттенка, лишь ушки и хвост оставались прежними.
Я почувствовал, как псионическое давление усиливается, и дело даже не в том, что я слишком разволновался, впервые увидев кошкодевочку.
Ее показатели превышали все, что я встречал в этом мире. Мой расчет вербов отличался, поэтому я все-таки надеялся, что смог бы бороться с ней на равных, но у обычного человека, даже высокородного, против нее маловато шансов в честном бою.
Кошечка стала играть на гитаре, затем, не отрывая от меня взгляд, начала петь:
— Душа моя тоски полна, ах, сжалься, незнакомец милый. Я здесь одна, совсем одна… Прошу, спаси меня, помилуй! — с чувством спела кошечка, вкладывая всю душу в эти строки. Я слышал эту песню… Пока бывал на концертах в Липецке.
— От женщин кругом голова. Влюбись — хлопот не оберёшься! — спел я ей в ответ, отчего кошечка даже отступила на шаг.
Что-то потекло по губам. Кровь из носа? Наложив на себя верб Природы, я поднялся, подошел ближе, отчего девушка отступила еще на шаг.
— Я тебе не враг. Мяукни, если веришь, — протянув руку, сказал я.
