Лежу дома – то ли явь, то ли сон… Его почерк перед глазами. Листы писем, проявляются и уходят… возникают… уходят.
«…Марсианин – чужой и враждебный – ждал минуты, чтобы ударить больней.
А тёплая человеческая кровь?
Спокойная нежность?
Стихи, будто подёрнутые очарованием осени?
Имитация – технически, впрочем, вполне совершенная.
Девочка с умными глазами.
Школьная привычка иметь понимающие глаза.
Я ждал этих слов давно.
Когда розовый пар чуть клубился над Факторией и внизу топтались лошадки
Когда было ясно и тихо вокруг, и мы смотрели на горизонт с вершины лесной башни
Когда твои сочинения лежали перед ночной лампой на моём столике. Такая свежесть и чистота переполняли душу
Когда я перебирал свои давние рисунки, чтобы отправить тебе лучшие
Когда плакал Исикава в неизбывной тоске, пытаясь передать неповторимость жизни
Тебя сломали – за сколько дней или часов
Подозреваю, что к делу привлечён довольно большой курятник
Теперь, когда ты умерла, ничто не может тебя отобрать у меня.
Прощай, мой родной несуразный ребёнок»
Строки расплывались и приходили снова. Шли по потолку, по стенам. Нет, не температура и уже не боль – просто я умираю, всё равно для Него уже умерла.
И крупные буквы пришли:
МАРСИАНИН
Что это, откуда?
А, это же наш разговор в тайге. Ещё в жизни. …Мы сидим на обрыве над рекой, привал… Что-то тяжелое упало в реку, мы вскакиваем. Огромный ствол лежит у самого берега, и огромные следы заполняются водой. Это наш медведь. Весь маршрут шёл параллельно. Никогда не показывался. А Он говорит о Брэдбери:
