– Да ведь я ему плачу, с деньгами у них совсем худо. А он лучшим другом твоего папы был, да и мать его давно знаю, еще со времен леспромхоза. С мужем Антонины вместе в лесу работали. Потом уже стали соседями, помогала я им, а они мне. Без мужика-то трудно в деревне. Алексей мне то дровишки поднимет, то молоко принесет. Они еще как-то умудряются корову держать.
– Понятно…
– Да и некого больше просить. Тут машин мало. Как интервью твое?
– Все хорошо. Матвей, это студент из Питера, позвал меня в пятницу в местный клуб на нашем берегу, там будет дискотека. Можно я схожу?
– А почему ты спрашиваешь? – засмеялась бабушка Тая. – Иди, раз хочешь. Это, наверное, в Городецке. У нас-то тут ничего нет. Как только добираться будете, не знаю.
– Это далеко?
– Ну минут пятнадцать на машине. Сначала мы, потом Осаново, это деревня мертвых, а потом Городецк. Вот там клуб и есть. Все тут близко, была бы машина. А может, у него она и есть.
– Может быть.
– Ну что, гулять по передам пойдем или по главной улице?
– По передам – это где?
– А вот прямо перед нашими домами тут. Или спустимся вниз с угора на дорогу? Там еще дома есть, а можно до соснового бора моего любимого дойти.
– Пойдем до бора.
Мы спустились вниз по холму, «Нивы» и правда нигде не видно. Широкая, изъезженная шинами дорога была совершенно пуста, по одну сторону от нее возвышались дома на холме, по другую находились осевшие бани, полулежачие сарайки, пустые амбары на курьих ножках – многие из них заросли так, что не подобраться из-за травы по пояс. На перекрестке стоял колодец-журавль, бабушка Тая сказала, что им все еще пользуются. Мы прошли несколько заброшенных домов – окна были где-то заколочены, где-то выбиты, мимо магазина, который на сегодня уже закрылся. Бабушка уверенно шагала в своих штанах, рубашке и простом белом платке на голове. Я аккуратно ступала следом, боялась подцепить клещей. В волосах путались комары. Сухой воздух пах свежим сеном, только что срубленной сосной и смолой. Мы прошли мимо водонапорной башни, мимо поля, где как будто паслись, словно стадо мамонтов, огромные лохматые зароды для высушивания сена. А на верхушке каждого шеста-стожара, которые это сено держали, сидело по сороке. Мимо мелкого ручейка мы вышли к сосновому бору.
– Немного прогуляемся, глубоко не пойдем. Это мой любимый лес. Тут светло, хорошо, ягод много, далеко ходить не надо.
– Вы по этому лесу с мамой ходили?
– По этому ходили, по другим тоже ходили.
– А ты, случайно, не знаешь про одно место, тут где-то недалеко. Там пеньки с ртами и глазами вырезанными.
– Да, есть такое. А ты откуда знаешь? Мама рассказывала?
– Нет, старушка в поезде.
– Это тут недалеко, за Лавелой в сторону Осаново. В таком же в сосновом бору.
– Ты там была?
– Бывала один раз. Недалеко тоже ягоды собирали, чуть не заблудились. Место то какое-то нехорошее. Водит там.
– А что это за пеньки, не знаешь?
– Кто говорит, что это захоронения, их там очень много ведь. Кто говорит, что это капище. Не знаю, сколько веков это продолжалось. Сами пеньки обуглены, а обуглены они, чтобы на века стояли. Раньше и дома так строили – обугливали бревна. Обожженное дерево не гниет. Но место нехорошее, – повторила бабушка. – Сурский свечник помог вывезти несколько этих идолов приезжим из Москвы. Да ведь прожил он недолго после этого. Говорят, что не надо было трогать…
Мы ступали по белому мху, который пружинил под ногами и был похож на множество тоненьких косточек, маленьких скелетиков. Солнце кусками освещало этот костяной ковер, землистый, хвойный запах поднимался от нагретой земли. Слева что-то коротко прошуршало.
– Белка, – сказала бабушка Тая. – Ну что, возвращаемся?
– Давай. Мне надо интервью расшифровывать.
Я оглянулась – ушли мы совсем недалеко, деревья не жались тесно друг к другу, здесь было так просторно, что все еще виднелась деревня.
Обратно мы возвращались по передам, шли между линией домов и обрывом, солнце закатывалось за полосу леса на той стороне, река глотала последние лучи. На верхушках изб сидели деревянные сороки, как настоящие, готовые взлететь.
– У тебя дом немного другой, да? Отличается от соседских домов будто.
– Пожар у нас был, весь дом сгорел, ничего не осталось. Тушили, тушили, вокруг огня с иконой круги наворачивали, да все равно сгорел дотла. Поэтому дом у нас новый.
– А почему у вас пожар был?
– Уголек выскочил из печки.
– И все? И весь дом сгорел от уголька?
– Бывает и такое.
Мы уже почти подошли к дому, как навстречу нам вышла женщина, немного моложе бабушки Таи. Седеющие с висков волосы до плеч она забрала черным широким ободком. Кожа выглядела загорелой, но скорее из-за напыления веснушек. На женщине были домашние тапочки и халат, в руке – пульт от телевизора. Комары, преследовавшие нас всю дорогу, засуетились над новой жертвой. Они вились как пьяные, скакали вверх-вниз, будто не умели летать или не верили в то, что наконец напьются крови.
– Светлана, здравствуй, – сказала бабушка.
– Таисья, доброго вечера. Это внучка ли твоя? – спросила она, глядя на меня.
– Да, Аля, знакомься.
– Здравствуйте, – сказала я.
