Антонина в это время стояла неподвижно, все так же прижав широкие ладони к лицу. Алексей, еле волоча ноги, направился к столу. Зацепившись кроссовкой о ножку стула, он, взмахнув руками, рухнул на пол. Одной рукой Алексей толкнул низкую люстру, та закачалась, бросая оранжевый свет то на угол, где стояла Антонина, то на темный коридор, откуда только что вошел Алексей. Другой рукой он схватился за скатерть, и на пол полетели наши кружки, блюдца и сахарница. Изо рта Алексея щедро посыпался мат. Антонина вскрикнула и тихонько завыла. Бабушка Тая тоже ахнула, стоя с тарелкой супа. Неловкими движениями, стараясь почти не касаться Алексея, я попыталась взять его под руки и потянуть наверх, но его тело, пропитанное запахом спирта, мочи, табака и мокрой грязи, обмякло, и никак не удавалось сдвинуть его с места. Когда он уже начал было вставать сам, то снова повалился и зарычал. К Алексею подошла бабушка Тая, схватила его чуть ли не за шкирку, как маленького котенка, немного встряхнула и усадила за стол. Потом взяла полную тарелку супа и поставила перед ним с тяжелым стуком. Вручила ему ложку, засунув ее прямо в руку.
– На вот. Ешь давай, – приказала она.
Я посмотрела на Антонину и увидела, что ноги ее подкосились. Она обнимала себя за плечи.
– Тая, начинается, – прошептала она. – Так и ползает по мне под кожей что-то, как муравьи. Пальцы немеют. В горле комок.
Антонина стала часто дышать, потом зевать, рот ее открывался, будто в крике, но звуков не издавал. Слезы лились по лицу, теряясь в глубоких морщинах.
– Холодно, мне холодно, Тая-а-а-а-а…
Бабушка Тая повела Антонину вглубь дома и крикнула мне, чтобы я шла за ними. Алексей тем временем что-то бормотал над тарелкой супа и посмеивался. Теперь я поняла, что больше я боялась все-таки Алексея, поэтому побежала на шум в соседней комнате.
Бабушка Тая укладывала Антонину на кровать в темной спальне, где тоже, как и у нас, были выбиты и заколочены фанерой все окна. Руки у Антонины тряслись, веки подрагивали. В углу у кровати я заметила несколько икон, рядом висела деревянная птица счастья.
– Как мне стыдно, как мне стыдно. Простите меня, простите меня, – повторяла Антонина, рыдая.
Я поняла, что тоже плачу. Бабушка Тая гладила Антонину по голове, успокаивала ее как ребенка.
– Аля, сейчас икота заговорит. Не бойся.
Я зажмурилась, хотела зажать уши руками, но мне было стыдно вести себя так при бабушке. Она была единственным человеком, кто держал себя в руках в этот вечер. Я открыла глаза.
– Аля, помогай мне. Я буду держать ее руки, ты держи ноги. Только сильно, она может лягаться. От Алексея, как видишь, никакой помощи, поэтому придется тебе.
– Хорошо, – сказала я.
– Антонина, это я Тая. Таисья, твоя соседка. Слышишь меня, Антонина? Ты ведь Антонина?
– Да-да. Слышу, слышу.
– Хорошо. Тогда, Антонина, скажи, помнишь ты, как Андрей тебя замуж позвал?
– Помню, Тая, – еле дыша, говорила Антонина.
– А как это было, расскажи.
– Он на гармони играл, – шептала она. – А я танцевать любила, частушек много знала. Он играл, я пела да плясала. Много шутили мы с ним, а потом он меня замуж позвал. Я думала, шутит опять. А он серьезно говорит.
– Хороший был человек. Правда же?
– Хороший, – повторила за бабушкой Антонина.
А потом она вдруг замерла, тремор прошел, глаза выпучились. Заговорил тот другой, детский, но при том хриплый голосок в Антонине:
– Раз – и что? – спросила бабушка Тая.
У меня снова полились слезы. Голосок в Антонине был такой хрупкий, безобидный, мне стало жаль его, будто кто-то и в самом деле был заперт в ее теле, терзал ее, но и сам тоже страдал.
– А сейчас ты большой? Может, тогда пора переселиться?
Я отпустила ноги Антонины всего на секунду, хотела вытереть слезы, чтобы бабушка Тая их не заметила, не заметила мою слабость. Но этой секунды хватило, чтобы Антонина почувствовала свободу. Она взбрыкнула всем телом, руками, ногами и попала пяткой мне в нос. Я вскочила с кровати, закричала, бабушка Тая пыталась удержать Антонину, пока она размахивала в воздухе кулаками и кричала. Ничего детского и хрупкого в ней не осталось, она оказалась такой сильной, что в конце концов спихнула бабушку Таю с кровати. Мы снова попытались ее схватить и уложить, но она смогла увернуться, выбила фанеру и полезла в окно. В последнюю секунду мы с бабушкой остановили ее, повалили на пол и прижали ее своими телами.
Я слышала, как Алексей кричал:
– Что там еще!
Но мы никак не реагировали, пытались отдышаться, пытались понять, в каком состоянии Антонина. Мы лежали так довольно долго – три тела друг на друге. Я чувствовала, как напряжение уходит из Антонины, как она слабеет. На всякий случай мы еще подождали, пока Антонина своим голосом не сказала, что теперь все прошло, можно отпускать.
