Мы замерли – бабушка Тая у самого леса, я и Матвей позади нее. Не знаю, что чувствовала бабушка в этот момент, но мне казалось, что из-за соснового бора она расстроилась больше, чем из-за собственного дома. Ее плечи были опущены и подрагивали, голова моталась из стороны в сторону, колени подкашивались, вся она качалась, как на ветру, только ветра уже теперь не было. Одна сосна прямо при нас начала падать со страшным треском, и мне казалось, что это на меня она свалилась тяжким грузом вины. Не стоило нам ходить в тот лес. Буря началась сразу, как я потрогала главного идола. Иза была права. Прежде чем принять решение, надо задать себе тысячи вопросов, обдумать тысячи вариантов последствий. Я потеряла бдительность, перестала просчитывать свои ходы наперед, делала что хотела, и теперь за это расплачивалась целая деревня, а может быть, и не одна она.
Возвращались мы молча. Прибирались дома, собирали и выкидывали стекла, подметали полы тоже молча. Мы прошлись по всем углам, вымели из дома всю грязь и все осколки, выкинули поломанные вещи, порванное постельное белье и шторы, которые служили мне пологом. Матвей пообещал прийти завтра и уехал в Суру – бабушка Тая настояла, чтобы он помогал там. Алексей прибивал к рамам куски фанеры. С каждым ударом молотка в комнате становилось все темнее. А потом в избе поселилась кромешная тьма, фанера полностью закрыла вид на улицу, не пропускала свет. Этот мрак принесла буря, а может быть, его принесла я.
Должен был наступить понедельник, должен был наступить июль. Но казалось, что субботняя ночь все никак не закончится. Она началась, когда в избе заколотили окна, и незаметно переползла в воскресное утро, а потом и в следующую неделю. В избе не было солнца, не было белой ночи, рассвета, только кромешная тьма. В доме не было электричества, как и во всей деревне. Но в субботу вечером мы этого не заметили: так устали от бури и уборки, что рано легли и мгновенно уснули. С утра бабушка Тая с Алексеем уехала в Карпогоры. Я осталась одна. Темнота сжирала меня. Заняться было нечем, Матвей не приходил. Я читала, сидя на крыльце, рядом со мной лежала белая лайка. Еду я не нашла, но из-за жары все равно в рот ничего не лезло, кроме черники – последнего лукошка черники, которое бабушка Тая насобирала в своем сосновом бору.
Так прошло полдня, я маялась, не находила себе места. Ни Матвея, ни бабушки Таи на горизонте. Я хотела подойти к реке, но тропинку, по которой спускалась в прошлый раз, не нашла. Все смешалось – трава и грязь, протоптанной дорожки не осталось. На противоположном берегу лес не сильно пострадал, несколько деревьев норовило сорваться с обрыва в реку, но глубоко вросшие корни держали их, не давали упасть. Так они и замерли, нависнув над рекой, будто кто-то остановил время.
Я выбрала самое безопасное место для спуска. Ступала осторожно, но все же поскользнулась и покатилась по мокрой грязи вниз. Собака залаяла.
– Да тише ты. Все хорошо, – сказала я ей, будто она и в самом деле обо мне беспокоилась.
Я встала и пошла к реке смывать грязь. У воды немного помедлила, потом сняла сандалии и зашла в Пинегу всего лишь по лодыжки. Мальки разлетелись в разные стороны, я боялась их, мелких рыбок, но они боялись меня больше. Я села на корточки, отмыла ноги, руки, показались ссадины на локтях. Коса тоже была в грязи, я расплела ее и провела мокрой рукой по волосам. Собака тем временем плескалась в воде, но далеко от меня не убегала.
– Я бы покормила тебя, но не знаю чем, – сказала я ей. – Я даже себя покормить не могу… Извини.
Позади меня на обрыве чьи-то шаги зашуршали по траве. Я обернулась. Не бабушка Тая, не Матвей. Это была Антонина.
– Вот ты где! – крикнула она. – Эй, Лида!
Я поднялась с корточек. Мимо меня промчалась моя лайка. Закрученный баранкой хвост ходил ходуном. Она отряхнулась и побежала наверх к Антонине. Та потрепала собаку за ухом.
– Ты подумала? – обратилась Антонина ко мне. – Поможешь мне?
Значит, помнила, значит, не в бреду все это несла. Сейчас она выглядела спокойной, самой обычной пожилой женщиной.
– Помочь с чем?
– С икотой.
– Не могу.
– Тая тебе покажет, что делать. Будет с тобой. Ты слушай ее, а все остальное само собой выйдет.
До бури я не согласилась, после бури – тем более не могла. Боялась вмешиваться, боялась, что это не поможет, сделает только хуже. Вдруг прикоснусь и все разрушу. Голова закружилась, я прикрыла глаза, а когда открыла, Антонина уже пропала. Только мелькнул в траве белый собачий хвост.
Я еще посидела, набираясь сил. Вспомнила, что ничего не ела с прошлого утра, ничего не ела после тех блинов. Я посмотрела на реку в сторону Суры – лодки Матвея не видно.
Бабушка Тая вернулась к вечеру. Она сказала, что ни в какие Карпогоры они не попали, дорогу развезло из-за дождя и града. «Нива» застряла, пришлось вытаскивать своими силами, раскачивать, никто помочь не мог. Стали возвращаться и увидели еще кого-то тоже застрявшего, помогали теперь ему.
