– Приходи, конечно. Если будешь хорошо себя чувствовать, нам бы дрова занести, а то Алексей пропал куда-то. Даже не знаю, кто в редакцию тебя, Аля, повезет, а меня стекла заказывать.
– Таисья Степановна, я помогу, с удовольствием, – сказал Матвей.
Следующим вечером Матвей приплыл к нам на лодке, с собой привез альбом для рисования и карандаши. Сначала он поднял дрова в дом, потом занес еще немного в баню. Бабушка Тая сказала, что избу натопит и будет ужин готовить, а мы спустились на берег. Я взяла с собой «Море, море» и покрывало, Матвей хотел нарисовать Пинегу.
– Почему ты почти не спишь? – спросил он, шурша карандашом по бумаге.
– Мне снятся кошмары. После бури.
– О чем?
– Как кто-то по дому ходит. Там, где нежилая часть избы. Но самое страшное, что это будто и не сон. Слышу все прекрасно, уверена, что не сплю. И так уже две ночи.
– Мне тоже снилось что-то неприятное, сейчас уже не вспомнить. Почти все сны забываю сразу после пробуждения. Слушай, хочешь, я тебя посторожу?
– Как это?
– Ночью побуду тут, рядом. Останусь в той части избы.
– Даже не знаю… А если бабушка Тая заметит?
– Бабушка Тая крепко спит, сама говорила.
Я обернулась на наш дом с заколоченными окнами.
– Давай попробуем. Посидишь у нас допоздна, потом подождешь на берегу. Только давай не здесь, у самой избы, а там, где река поворачивает. Отгонишь туда лодку? Бабушка Тая заснет, и я сразу тебя в дом проведу. Бабушку сейчас заболтаем, чтобы она точно устала.
Так мы и поступили. После ужина Матвей показывал нам свой альбом с рисунками, играли в карты, в «Акулину». Тот, кто останется с пиковой дамой на руках, тот и проиграл. Бабушка Тая осталась три раза из пяти, и мы стали в шутку называть ее Акулиной Степановной. Потом мы помогли бабушке Тае вымыть посуду, позвали ее прогуляться с нами перед сном. Я просила рассказать Матвею про русалку, спрашивала про заговоры.
– Бабушка, расскажи, как и кого ты заговаривала?
– Да разные заговоры я читала. В основном на скотину. Чтобы ела хорошо, чтобы корова не лягалась, удой был обильным. Чтобы она огулялась. На засев читала, на удачу на охоте.
– А что-нибудь интересное было?
– Интересное…
– Поразительное. Странное, страшное?
– Хм… Ну заговаривала я тех, кому обдериха кожу посдирала. Она является людям в бане такой черной старухой. Печка пополам раскалывается, а она из нее и вылазит, пугает, если чего не так сделаешь. Если после двенадцати мыться пойдешь, к примеру. Рассказывали, что однажды мать с дочкой пошли в баню поздно вечером, а баня далеко была. Утром пошли их искать, в баню заходят, а там людей нет, только две человеческие кожи лежат. Ну а у кого-то получается удрать, только цапнуть обдериха успевает, снять кусочек шкурки. Вот я заговаривала – кожа обратно прирастала.
От килы еще избавляла. Это нарыв такой вишневый, гноем сочится. Видела женщину, у нее чуть не дыра уже в щеке была. Так вот я лечила, снимала. Кила – это тоже порча. Я избавляла. Нашептывала заговор, говорила им помыться только потом, и все.
– Как думаешь, почему у тебя это получается? Это все заговоры или ты сама умеешь колдовать?
– А кто его знает, как это выходит. Само собой как-то.
Распрощались у нашей избы. Матвей пошел к лодке ждать меня. Мы с бабушкой вернулись в дом и стали ложиться.
Я ждала, пока бабушка Тая захрапит, боялась, что шаги начнутся прежде, чем я успею выйти и позвать Матвея. Как только тишины коснулся храп, я тихонько встала, оделась и вышла на улицу, в светлую ночь из темной избы.
Матвей сидел в лодке, рисовал наши заколоченные окна. На улице было тепло и спокойно. Я взглянула на рисунок Матвея. За этими окнами явно происходит что-то страшное. Заглядывать в них не хотелось. Тем более не хотелось заходить в дом, которому эти окна принадлежали. Тревога разлилась по телу до самых кончиков пальцев. Они похолодели.
– А может, не пойдем никуда? Посидим тут до рассвета? – предложила я.
– Тебе страшно?
– Немного. А тут тепло и хорошо.
– Да, у вас в избе мрачновато. Если хочешь, то, конечно, посидим тут.
Я расстелила на песке покрывало, которое оставила в лодке, и легла. Матвей рассказывал о своей практике в Эрмитаже, о том, как копировать работы старых мастеров, о том, как однажды ему заказали копию Копейкина, он сделал ее и даже своим именем картину подписал. Потом мы долго целовались, пока светлая ночь нас охраняла. Я решила попытаться уснуть и попросила Матвея говорить, не останавливаться. Очнулась я, только когда солнечные лучи коснулись моих век. Я выспалась и была почти счастлива. Я забыла про свои волосы и про шаги. Река мерцала на утреннем солнце, волновалась, будто хотела что-то сказать. Но вместо нее голос подали гуси. Гогоча, они пролетели над водой мимо нас, вверх по Пинеге. Мы с Матвеем договорились встретиться завтра ночью здесь же.
