В глазах метались искорки, как стайка мошек, и, когда они расступились, я увидела, что уже не в лесу, а в своей комнате в Архангельске и надо мной склонилась мама. На ней очки для чтения, значит, она только что оторвалась от книги. Наверное, я ей снова помешала. Но она не хмурилась, улыбалась, была рада, что я пришла в себя, что я наконец дома. Я хотела встать, но не могла, ужасно болел висок. На секунду я подумала, что мне делали операцию, но какую операцию, вспомнить не могла. Потом поняла, что мне, наверное, пришили чужие волосы, ведь я лишилась своих. Наверное, это Иза настояла, не смогла смириться с тем, как я теперь выгляжу. Я хотела сказать что-то, но из горла вышел только хрип, тело болело, возможно, меня привязали к кровати, но зачем? Может быть, я сошла с ума? Может быть, в меня вселился дьявол и его изгоняют, и для этого привязали меня к кровати, чтобы я не бегала по потолку, как девочка в том старом страшном кино? Или во мне сидит икота?
– Я дома? – спросила я.
– Нет, – почему-то сказала мама, хотя я видела позади нее свои обои. Те самые, которые я теперь ненавидела.
– А где?
Мама приложила руку к моему лицу. Оно было теплое, а мамина рука холодная. Я задрожала, и мама отдернула ладонь. Будто это я была ледышкой.
– Ты думаешь, это твой дом? – спросила она.
– А где мой дом?
Мама сняла очки и вдруг стала расплываться, словно очки сняли с меня, а может быть, в моих глазах стояли слезы и размывали все вокруг. Я пыталась их сморгнуть, но не могла. Сначала мамин силуэт дрожал и расползался, потом начал отдаляться, уменьшаться и терять очертания, вокруг становилось все темнее и темнее. Я погружалась в воду.
Я попыталась что-то сказать, но только набрала в рот воды. Легкие раздувались, набухали и тяжелели. Я уходила на глубину. Вокруг совсем стемнело, и силуэт мамы пропал, надо мной сомкнулась темнота. Холод сковывал движения, но я попыталась перевернуться, чтобы увидеть, куда я погружалась и что меня ждало. Пока я поворачивалась, я потеряла ощущение пространства, перестала понимать, где верх, где низ, а где бок. Вокруг только густая чернильная тьма, и непонятно, есть ли у нее дно, близко оно или еще далеко. Я огляделась по сторонам и поняла, что больше не замечаю погружения, возможно, я зависла, вода изменила плотность. Я подумала, что где-то здесь должен быть мой отец, и я вот-вот смогу с ним поговорить, узнать, что с ним, рассказать об этом маме, рассказать, что у него все хорошо, просто он остался в этом мире, где сейчас была и я.
Ничего не происходило, отца не было. Его не было в реке. А я в это время не видела даже своих вытянутых вперед рук и ног под собой, которыми пыталась грести, рассекать темноту. Я поняла, что и мне надо выбираться, надо возвращаться домой.
Я пришла в себя. Не дома, не в реке. Я все еще была в лесу. По-прежнему боль колотилась в виске, тело задеревенело, мышцы болели от гребли и бега, а может быть, кости ломило от холода. Бабушка Тая и Матвей наверняка меня ищут. Они заметили, что нет лодки, узнали, что она в Осаново, а значит, я в лесу с идолами. Они уже ищут меня. Но я ничего не слышала, если кто-то и искал меня, то он был еще очень и очень далеко. Глупая идея, надо было объяснить все Матвею, не убегать, попросить его снова сходить со мной в этот бор. Даже бабушка Тая не отказала бы помочь мне все исправить. Но мне хотелось решить все самой. Я подумала, что у меня на это достаточно сил.
Лес расплывался, будто я все еще смотрела на него сквозь воду, а может, это боль в виске отдавала в глазах. Все вокруг было мутным и тусклым. Напоминало картину по номерам, которую зачем-то купила мама, но так к ней и не притронулась. Мама. Я вздохнула глубоко, и студеный ночной воздух расчистил легкие, освободил от ощущения, что в них плещется темная вода.
Я свернулась калачиком, натянула рукава на руки, постаралась сморгнуть марево, и постепенно воздух стал прозрачным, картинка леса набрала резкость, но это не помогло – все вокруг было не так. Надо мной шуршала листва, сквозь нее свет летней северной ночи почти не проникал в чащу. Это был уже не бор. Может быть, я переплыла реку, может быть, я на другом берегу? Встать и искать выход из леса. Но даже шевельнуться было сложно. Листья все шушукались надо мной, их шелест был похож на шорох реки, к которому я уже привыкла. Он баюкал, как бурчание телевизора Изы по ночам. Хотелось спать, туман снова залепил глаза.
