Заговоры по три раза надо читать. Какие в песок, какие в воду, какие только в поле. Мы с Милой в поле пошли, где еще сосна лешего стоит и небо подпирает, такая она высокая. А может, не подпирает, а протыкает, такие у нее острые иголочки. Недалеко это от соснового бора, куда я частенько за черникой ходила. И всегда мне казалось, что та сосна стоит на границе двух миров. Нашего и ихнего. Только нам в их мир ходу нет, а они в наш – добро пожаловать. Не против мы, лишь бы друг другу жить не мешали. А может быть, наш мир – тоже их. И это они нам тут жить разрешают.
Шли мы с Милой через деревню, и Мила дрожью колотилась. Похолодало, дело к осени, но я знала, что не от холода ее колотило, а от страха. Только страх может так расшевелить нас. Мимо домов мы крались, свет выключен везде, все уж спать легли. Потом еще мимо леса. Я в сторону леса взглянуть не решалась, думала, вдруг посмотрю, чего-то испугаюсь, и все пропадом пропадет. Мила тоже шла, глядя себе под ноги, голова и плечи так низко опущены, будто коромысло на себе тащит.
Трава в поле высокая, заросли иван-чая по пояс. Мила оступилась, в ямку нога, видать, провалилась, вскрикнула. Я на нее шикнула, огляделась, сама не зная, чего боялась и что думала увидеть. Подняла я ее, сама без сил, но Милу легко вытянула, она ведь как гусиное перышко была.
Дошли до сосны, Мила головой стала крутить, что сова. Я затянула громким шепотом:
– Сама мати носила, сама мати родила и сама на белый свет попустила. И за им нет хода и от больного, и от скорбного. Я сама излечила раба Божия Егора…
Мой голос трескался, хрустел, точно сухая ветка. Я услышала, как Мила всхлипнула, руки ко мне потянула, но я ее легонько оттолкнула, чтобы не мешала мне заговор читать.
– Подите от раба Божия Егора в темные леса, в синие моря, в зыбучие болота. Там вам еденье и питенье, а раба Божия Егора не знайте и век не хватайте. Во имя Отца, и Духа, и Святого Сына. Аминь.
Потом начала все наново. Всего три раза прочла.
Когда возвращались, луна куда-то закатилась. Небо ее себе в карман положило, а нам как свет выключили. Мила меня за руку взяла, еле плелась. Я тоже ноги поднять не могла, шаркала и пыль мела по проселочной дороге.
– Это же не из-за нас луна…
– Нет, – отрезала я.
Нет, конечно, с чего бы? Глупости какие. Мила сама понимает, но сказать чего-то хочется, голос свой услышать, поди, успокоит. Воздух еще пуще остыл и даже какой-то колючий стал. Темень сгущалась, тучи толстым слоем были намазаны на небо, мы зашагали быстрее. Не знаю, как Миле, но мне чудилось, что с самого поля за нами кто-то следом крадется, хочет тайком в деревню пробраться. Но я не оборачивалась и Миле наказала смотреть только вперед.
На угор к избе мы уже почти бегом взбирались, дверь я кое-как отперла, пальцы не слушались, тряслись в дьявольской пляске. Наконец попали домой, захлопнули за собой дверь, отдышаться долго не могли. Я сначала на все засовы заперла нас, а потом дошло, что Егор воротиться должен, и оставила избу открытой.
Спать легли, да только сомкнуть глаз не могла я до самого утра. Темнота и тишина легли тяжелым одеялом, давили, как когда домовой к тебе на грудь садится. Я все прислушивалась, молилась, что задремала, а Егор в это время пришел и улегся за полог к Миле. Но по запахам да по звукам ясно было, что в избе только мы с ней вдвоем.
Так и проворочалась я до рассвета, потом встала и пошла к обрыву. Глядела на реку – что-то в ней изменилось, но понять не могла. Ветер холодил щеки, сдувал с век песок от бессонной ночи. Под кожу забирался и холодным своим языком лизал косточки. Деревья тоже другие стали. Будто полысели малость. Тогда я решила, что впервые заметила резкую смену сезонов. Лето закончилось, и в деревню к нам пожаловала осень. Хоть и рано было даже для наших северных краев, но всем телом я чуяла перемену, чуяла, как природа начинает умирать.
А потом я увидела, как из-за поворота выходит одинокая мужская фигура из тех двух, что вчера спустились с обрыва к реке. Это был не Егор. И тогда я поняла, что это не природа умирает. Это моя жизнь вот-вот оборвется. Сердце будто опухло и стало тесно ему в груди. Леша тогда сказал, что они помаленьку всего дернули-то и купаться полезли. Вдруг луна пропала, и берега не видать. Леша наугад поплыл, а Егор так и не выплыл, Леша еще подождал, покричал его, но тишина стояла, что темнота – полная и безнадежная. Так вот и пропал он в ту ночь, сгинул в Пинеге, и даже тело не нашли. Мила долго не верила, просила меня еще какой заговор прочесть, чтобы найти Егора, может, воск или чаинки, говорит, покажут, где Егор. Я тогда на нее закричала, мол, это мы виноваты, заговорить хотели, чтобы он больше капли в рот не брал, так все сбылось – он и не возьмет. Кричала, что сына я потеряла и ни одна ворожба мне его не вернет.
Само вырвалось у меня. Не хотела я, чтобы Мила себя винила. Только я одна была виновата, как и виновата я в том, что ты в лес пошла.
